После ареста на свободу она не вышла: в тот же день Гнаук судили четвертый раз — уже за марш 30 августа. Дело снова отправили на доработку и сразу после суда Гнаук взяли под стражу еще раз. 22 октября, на пятом суде, Елену наконец оштрафовали на 30 базовых и отпустили домой. Но… 25 октября ее задержали снова — на воскресном марше. Мы успели пообщаться с Еленой накануне задержания, 23-го числа: что пенсионерка думает о произошедшем — читайте в ее монологе.

«Выходим и за вашу свободу, а вы нас судите»

— Правда в том, что я и сказала на суде: каждое воскресенье я гуляю со своим народом. Я это не скрываю. Я люблю свой народ и считаю, что он имеет право выходить на улицы и высказывать свое отношение о том, что его не устраивает.

В воскресенье, из-за которого меня судили, я точно так же гуляла. По пешеходной улице Советской — нашему «маленькому Арбату». Затем колонна свернула на Ленина — я оказалась в ее конце. Люди пошли — я за ними. Думала дойти до площади и потом — на электричку, потому что каждое воскресенье приезжаю из Пружанского района и здесь гуляю. Но дорогу перекрыл ОМОН, люди остановились.

Инцидент попал на видео. Сначала я подошла к силовикам и спросила: «Что ж вы делаете? Это же наш народ, он имеет право пройти и гулять там, где он хочет». Разгорелся жаркий спор между протестующими, которые были в основном женщинами, и ОМОНом: они пытались доказать, что нас проплачивают, люди отвечали, что это не так. Я как человек идущий по вере пытаюсь не допустить возможного кровопролития — просто села и стала молиться. Так стояла на коленях минут 20. Потом обогнула площадь и пошла на электричку, люди еще остались.

Получается, меня судили за молитву? Я спросила в суде: «Как вы считаете, граждане судьи, а как бы вы поступили на месте народа — вышли или нет? Когда людей истязают, когда ваши дети исчезают? Какой человек нормальный может при этом просто жить? Вот вы в мантиях сидите — неужели вы настолько черствые, что это вас не интересует? Мы ведь и за вашу свободу тоже выходим, а вы нас судите».

«Приходится унижаться, чтобы попить теплого»

Конечно, я понимала, что мне снова дадут сутки, а там, может, начнут еще и материалы на уголовное дело рыть. Письмо, которое я передала из ИВС, написала, потому что понимала, что могу и не выйти. Так уже сидят мои знакомые девочки — мать и дочь Лыскович, Лена и Вика, работают бухгалтерами. Они уже отсидели 30 и 25 суток каждая, а сейчас их обвиняют по уголовному делу за перекресток — когда в Бресте людей разгоняли водометами. По моему мнению, достаточных доказательств нет, все базируется на одной фотографии из неустановленного источника. Откуда был изъят материал? Где находился человек во время его съемки? Ничего не понятно.

Я много говорю о других задержанных, чтобы им помочь. Та же семья Лыскович — у них же никого нет, кроме старенькой мамы, понимаете? И они очень переживают за эту старушку. Они не думают о себе, особенно Вика. Она молоденькая, ей 23 года, а она все время плакала не потому что ей грозит срок, а о том, что бабушка осталась одна.

Я хочу привлечь внимание к тому, в каких условиях люди сидят, как над ними издеваются. Вот эти 100−140 граммов теплого чая дают, а дальше — водопроводная вода. Хотя сами сидят и пьют — и чай, и кофе. Это же нетрудно — подогреть чайник и просто разнести воду. Приходится просить и унижаться, чтобы попить что-то теплое. А камеры ведь, по сути, находятся в подвальном помещении, мы вообще солнца не видели.

Правильно говорили девочки в камере: мы не проститутки, не наркоманы, не алкоголики. Мы — уважающие себя люди, которые проявили гражданскую позицию и вышли сказать свое слово. Мы не заслуживаем тех действий, которые предпринимаются в отношении нас. В камере мы были как одна семья и поняли: когда мы вместе, стены и правда рухнут — даже этих казематов.

«Ребята, спасибо, но я объявляю голодовку»

Когда объявляла голодовку в одиночной камере (Елена передала письмо на волю, после чего на последние пять суток заключения ее перевели из общей камеры. — Прим. ТUT.BY), я понимала: для них моя жизнь — ничто. Но так я выразила свой протест против их отношения к нам. Это все, что я могла сделать. Я просто не стала употреблять их пищу. Сказала: «Ребята, спасибо, но я объявляю голодовку». Поставила об этом в известность начальника ИВС — написала заявление. Я же должна была как-то выразить свое отношение к их действиям.

Но я могу сказать: если раньше ко мне в глазок могли заглянуть раз в три часа, то после объявления голодовки стали делать это несколько раз в течение часа. Даже спрашивали: «Елена Петровна, с вами все хорошо?». Чего-то они все-таки побаивались, я так думаю.

Они боятся гласности — что их дела станут достоянием широких масс. Они мне свои лица боялись открыть. Так и говорили: боимся, что вы нам что-нибудь сделаете. Так вы не делайте ненормальных поступков, тогда и не придется бояться своего же народа.

У меня замечательная семья. Было четверо детей, но сын Женя, к сожалению, погиб 15 лет назад. Остались две дочери и сын. Они мои палочки-выручалочки. То, что вы (имеется в виду журналисты. — Прим. TUT.BY) узнали обо мне, — все благодаря моим детям. Я даже не знала, что они развили такую активную деятельность по защите своей матери.

Со мной в камере сидела женщина, к которой на суд пришли ее дети. Они вместо поддержки стали обвинять мать. Они вроде как тоже голосовали против нынешней власти, но все-таки заняли такую позицию: пусть выходит на улицы кто угодно, но не моя мама. Но она сказала: «Дети, если не я, то кто? А даже если кто-то выйдет, нет уж — я тоже выйду».

У меня пенсия — 240 рублей. Это мне надо полгода не пить, не есть, чтобы выплачивать этот штраф. Вы знаете, я очень спокойно к этому отношусь. Для меня давно деньги не проблема: если на то воля Бога, то что ж, буду выплачивать по 50% и жить на 100 рублей. Но всякое может быть: никто не знает, что произойдет даже через 20 минут.

Дочь Елены Татьяна: «Наша семья столкнулась с таким впервые»

— Спасибо всем огромное за невероятную моральную помощь. Все белорусы стали едины за последнее время. Без вашей колоссальной поддержки в эти дни я бы не смогла бороться. Много людей пишут нам, и не только из Беларуси, хотят помочь маме в оплате штрафа. Наша семья с таким столкнулась в первый и, надеюсь, в последний раз.

Двух адвокатов уже оплатили близкие друзья семьи, низкий им поклон.

Мамин штраф 30 базовых — это 810 рублей, или 318 долларов. Мамина пенсия составляет 240 рублей. Также у нее изъяли телефон, якобы в счет компенсации за содержание в изоляторе. Мама оспорила постановление изъятия телефона в суде. Суд отменил постановление, но сотрудники телефон не отдали. Мама написала заявление в прокуратуру, но и это не помогло вернуть телефон.

Кроме этого, маме нужно оплатить расходы на ее пребывание в ИВС. Она отсидела там в сумме 18 суток. «Счет» за это — 234 рубля. Один день содержания в изоляторе стоит 13 рублей.

Обновлено: после публикации этой статьи, 27 октября, стало известно, что Елена Гнаук проходит подозреваемой по статье за организацию и подготовку действий, грубо нарушающих общественный порядок, либо активное участие в них (342 УК РБ).

Если вы хотите оказать семье какую-либо помощь, пишите дочерям Елены: Александре в телеграме +375295280884 или Татьяне в инстаграме.

Аня Перова / LADY.TUT.BY

15 суток ареста женщина отбывала в изоляторе временного содержания Ленинского РОВД за участие в воскресном марше 4 октября. 19 октября у нее истекал срок заключения. Друзья и близкие Елены Петровны надеялись, что в этот день она вернется домой. Однако вместо освобождения пенсионерку повезли в суд Ленинского района.

Поддержать брестчанку к Дому правосудия также пришла колонна участников брестского марша пенсионеров.

В ожидании суда Елена Гнаук рассказала собравшимся об условиях содержания в брестском ИВС. Неделю назад она описала все «прелести» тюремной жизни в письме, которое смогла передать на волю. После этого послания, признается брестчанка, ее переселили в «одиночку», где она в знак протеста объявила голодовку, которую держала пять дней.

— Это подвальное помещение, окно где-то 90 на 30 см, зарешеченное. Единственная отрада — «зоотеррариум»: мышки, которые бегают за оргстеклом окна. В оргстекле пробиты дырочки, чтобы сквозь них поступал воздух, — рассказывала Елена Петровна в ожидании судебного решения.

Виновной себя брестчанка не признала. В суде она сообщила, что 30 августа, когда в городе проходил несанкционированный марш, гуляла, а затем пошла на железнодорожный вокзал, чтобы сесть на электричку. По дороге наткнулась на огороженную площадь Ленина, за турникетами стояли силовики в защитной амуниции. Напротив них, по другую сторону ограждения, — протестующие. Женщина стала между ними на колени и прочитала молитву, чтобы не допустить насилия. После этого пошла на вокзал.

Судя по всему, именно этот эпизод попал на камеру сотрудников милиции и стал основанием для административного протокола.

— Я, как старый диссидент, как неравнодушный человек, как христианка, не могла себе позволить в это трудное для народа время быть у себя в огороде. Я сделала все возможное, чтобы не допустить нового кровопролития. Поэтому моя позиция однозначна: я с народом, я за народ. Я поддерживаю народ в его мирных акциях. Если вы считаете, что я виновна — что ж, судите по закону, — сказала Елена Гнаук, отвечая на вопрос судьи.

Суд выслушал женщину и ее адвоката, который настаивал на том, что вина его подзащитной не доказана. Решением суда была отправка дела на доработку. Поскольку к тому моменту срок заключения по предыдущему протоколу у брестчанки истек, она собиралась поехать домой. Однако в зале суда сотрудники милиции попросили ее проследовать к служебному автомобилю, чтобы съездить в ИВС за личными вещами.

Женщина вышла за силовиками на парковку, где ее задержали «по подозрению в совершении правонарушения». Из суда Елену Петровну вновь увезли в Ленинский РОВД.

Салідарнасць

Что произошло? 63-летнюю Елену Гнаук осудили на 15 суток ареста по ч.1 статьи 23.34 (нарушение порядка организации или проведения массовых мероприятий) за акцию протеста 4 октября. В ИВС она написала бодрое письмо, в котором рассказала о жизни в изоляторе. Вот оно:

Брестчанка прислала письмо из изолятора: Чтобы поддержать своих мужчин, мы пели песни

После этого Елену пересадили в одиночную камеру, где она объявила голодовку из-за «условий, унижающих человеческое достоинство». Сегодня был пятый день голодовки, а в 15:00 истекал срок ареста. В 16:00 суд назначил слушание по новому эпизоду.

По какому? Статья, по которой сегодня рассматривали дело Елены Гнаук, все та же — 23.34. В этот раз женщину судили за участие в марше 30 августа. По этому делу уже прошли два заседания — 13 и 16 октября. Итог — дело отправляли на доработку. В сумме сегодня у Елены было четвертое судебное заседание.

Из доказательств у суда были две видеозаписи, на которых, по версии обвинения, Елена Петровна «публично протестовала против действующей власти». Суд вел Андрей Грушко.

Елена сразу заявила, что виновной себя не признает:

— Мной движет не только гражданская позиция, но и позиция христианки, чтобы не допустить кровопролития, которое уже было. Я не скрываю, что гуляю с народом, провожу с ним беседы, молюсь, — объяснила свою позицию Елена.

Поддержать Елену и других арестованных в суд пришли брестские бабушки — сегодня проходил Марш мудрости в Бресте.

Женщина рассказала, что 30 августа на улице Ленина она не выкрикивала никаких лозунгов и призывов, а просто молилась на коленях пред людьми в масках и балаклавах. После этого она встала с колен, собрала рюкзак и отправилась на вокзал, чтобы успеть на электричку.

В своем рассказе Елена Петровна апеллировала к презумпции невиновности и недостаточности доказательств. Просила отправить дело на доработку.

Что суд?

Перед тем, как вынести решение, судья Андрей Грушко спросил о том, с кем была женщина на улице Ленина в тот день и сколько времени она провела с протестующими. Женщина ответила про подругу Галю, и что пробыла на Ленина 20 минут.

—  Хотите судить за молитву? Судите, высокий суд, — сказала Елена Петровна.

— Почему вы молились на улице?, — спросил судья.

— Я хотела пойти на электричку через Ленина, но стояла милиция. Я заговорила с ними, сказала свою фамилию, попросила, чтобы больше не было насилия, а после села и начала молиться.

После речи Елены Петровны выступил адвокат, который указал на факты отсутствия нужного количества доказательств для обвинения и сослался на презумпцию невиновности. Суд отправил дело на доработку, а женщину освободили до следующего рассмотрения дела.

На выходе из суда Елена Петровна собиралась съездить за вещами, но ее задержали. Скорее всего, на 72 часа — пока не состоится еще одно слушание по делу женщины.

Бинокль

В Бресте за несанкционированную массовую акцию 30 суток ареста отбывает местный краевед, редактор греко-католической газеты «Царква» Игорь Барановский. Неожиданно жесткие решения суда (его судили дважды, по 15 суток), удивили многих, кто знает этого интеллигента.

Все дело в том, что Игорь Барановский – не из тех, кто бросал бы камень, или делал плохо другому человеку. Искренний христианин, он против любого проявления насилия.

Игорь – авторитетный брестский краевед. Он знает многое о истории родного города, да и в целом, нашего региона. Поговорить с ним «за историю» – это легко залипнуть на пару часов. Собеседник узнает столько нового, о чем даже и не догадывался.

К Игорю Барановскому часто обращаются за комментариями многие брестские журналисты. Кто, как не он, может проконсультировать по теме, к примеру, уроженцев региона – деятелей БНР?

К 90-летию Беларуской Народной Республики краевед выпустил набор открыток с информацией о деятелях, отметившихся на заре национального становления Беларуси, связанных с Брестом. У меня есть такой набор открыток – о первом президенте Академии наук Всеволоде Игнатовском, пинском меценате и политическом деятеле Романе Скирмунте, брестском медике и публицисте Иване Цвикевиче и его брате юристе и председателе Рады БНР Александре Цвикевиче…

Барановский – один из открывателей имени брестского учителя Адама Трипуса, который в 1920-е годы был участником антипольской подполья, организованного правительством БНР.

Каждый год, в День Воли Игорь Барановский и представители брестской общественности собирались у памятника Адаму Трипусу на Тришинском кладбище, произносили речи, Игорь рассказывал о событиях времен БНР в Бресте.

Когда-то Игорь Барановский был в числе основателей общественного объединения «Стары горад», которое занималось восстановлением неизвестных страниц истории Бреста.

К слову, организацию власти ликвидировали в 2007 году. Действительно, зачем этот «стары горад», когда кругом возникают новые агрогородки…

Игорь Барановский редактирует греко-католическую газету «Царква». Естественно, при таком редакторе и там не обходится без массы исторической информации)

В общем, как это ни странно звучит, повезло тем людям, которые попали в камеру с Игорем Барановским – значительно обогатят свои познания о родном городе. Это, в принципе, подтвердил и врач-реаниматолог Тимур Лозко, который сидел за протесты в камере с Барановским:

«Какая там была компания! Вот эти три человека [«политические»]! Редко встретишь столько хороших людей в одном месте. Там был краевед Игорь Барановский. Просто замечательный человек. Ему сначала дали 15 суток, а в понедельник он ездил на суд — и ему еще 15 суток добавили за другой эпизод. Он держится бодро, хорошо. Понятно, что тяжело в любом случае в таких условиях человеку. На мой второй день ему прислали открытки, письма. Он нам их зачитывал. Было классно. Это и его воодушевляло, и нас», — рассказал Тимур корреспонденту tut.by.

Остается единственный вопрос – зачем с ним так строго? Месть отцу Игорю Кондратьеву, который звал главу Бреста идти в СИЗО освобождать политзаключенных? Вопрос риторический.

Человек, известный своим христианским миролюбием, интеллигентностью и интеллектуальностью, вместо того, чтобы получить из рук градоначальства звание «Почетный житель города» за вклад в местное краеведение, отправляется в камеру на 30 суток…

Закон есть закон – допустим, несанкционированная массовая акция и всё такое. Но зачем так жестко, зачем Барановского изолировать от общества? Чем он опасен?

Как говорил Цицерон – «O tempora! O mores!»

Павел Дайлид, Першы рэгіён

Он бывает почти на всех митингах, на одном из них даже выступал. Добивался освобождения задержанных из СИЗО. Сам священник говорит, что его долг как гражданина и христианского пастыря быть рядом со своим народом. Хотя кому-то во власти, быть может, это не нравится.

— Я считаю, что вся эта ложь, фальсификации – это война против Бога, — отмечает в интервью «Салідарнасці» священник. — А после всех этих арестов кандидатов и обычных граждан, еще перед выборами, я принял решение обозначить свою гражданскую позицию. Предполагаю, что Светлану Тихановскую, эту милую, прекрасную женщину, оставили в числе кандидатов в президенты лишь потому, что не отнеслись к ней серьезно.

Всю первую неделю после выборов священник в черной сутане каждый день ходил по центральным улицам Бреста, встречал здесь разных людей, в том числе милиционеров, омоновцев, пытался с ними говорить. При этом он, по его же рассказам, не почувствовал, что собеседники из силовых структур адекватно реагировали на его слова.

— В первые дни вообще ничего не отвечали, только недоверчиво смотрели на меня исподлобья. Были, правда, несколько милиционеров, которые сказали, что им стыдно, — вспоминает священник.

Отец Игорь говорит, что ему жаль омоновцев, которые зверски относились к людям. Он считает, что это не их природа, что они получили приказ запугать, проявлять такую запредельную жестокость, чтобы люди спрятались и больше не высовывались.

На самом многочисленном за всю историю Бреста митинге 16 августа (на площади тогда собралось более 30 тысяч человек), в присутствии мэра, прокурора и начальника областного УВД отец Игорь выступил с яркой пламенной речью.

Сам он говорит об этом так:

— Я требовал у председателя горисполкома пойти со мной в СИЗО и освободить задержанных во время протестов. И Александр Рогачук на самом деле пошел. Не ногами, но он пошел фактически. Отправившись в свой кабинет, он начал звонить в Минск, руководителям силовых структур, чтобы решить вопрос с задержанными. Когда я убедился, что председатель занимается этим вопросом, пошел к изолятору вместе с другими протестующими. Мы были там до трех часов ночи, пока не выпустили последних задержанных.

В целом отец Игорь хорошо отзывается о брестском мэре, считает его человеком доброй воли. При этом напоминает: все, кто стоит у власти – священники, руководители предприятий, городов и президенты, должны быть слугами народа.

— Они – нанятые менеджеры. К сожалению, очень многие люди этого не понимают, считают что они чуть ли не выше Бога. Так, конечно же, быть не должно, — уверен служить церкви.

По его мнению, многие спекулируют, цитатой из Библии, говоря, что «всякая власть от Бога».

— На самом же деле власть – это дар от Бога. Но, равно, как деньги можно потратить на что-то хорошее или плохое, так и этот дар можно использовать не по назначению. Дар власти нужен для того, чтобы тот, кого выбрали люди, и тот, кого поставил Бог, служил этим людям, заботился о них, защищал и, конечно, любил. Если же человек, обладающий  властью, использует ее в своих собственных интересах, тем более, если он кого-то терроризирует, запугивает, устраивает репрессии, он становится узурпатором.

В этом случае кто-то должен подсказать правителю, что он не прав, кто-то должен его поправить, считает священник.

— Если это невозможно, народ должен его уволить. Любая власть действительно от Бога. И дар власти – огромная ответственность, которую не каждый человек может понести. Поэтому ее нужно разделять, советоваться. И очень опасная вещь – вертикаль, когда все только назначаются. Это как раз привело к тому, что мы имеем сейчас… Знаете, я очень сочувствую Александру Лукашенко, потому что у него фактически нет друзей, которые могли бы дать ему честный, искренний совет, сказать, что пришло время уйти, — говорит отец Игорь.

И признается, что согласен с Черчиллем: в том смысле, что демократия не является идеальной формой правления, но ничего лучшего человечество пока не придумало.

— Я думаю, что наша страна должна встать на демократический путь развития и занять достойное место среди цивилизованных стран. Ментально, судя по последним событиям, к этому абсолютно готовы, – говорит собеседник.

И добавляет по поводу национальных символов и единстве христиан Беларуси:

— Душа моя радуется, когда я вижу, как развеваются бело-красно-белые флаги. Это христианский знак, христианские цвета. На том самом митинге 16 августа, когда люди приветствовали друг друга словами «Жыве Беларусь!», один человек ответил: «Жыве з Богам!». Это очень меня порадовало. Я думаю, что такую позицию могли бы разделять представители всех христианских конфессий, которые есть в Беларуси — и православные, и католики, и протестанты.

Отец Игорь уверен: будущее Беларуси станет светлым, поскольку абсолютное большинство граждан страны — светлые и очень добрые люди, искренне желающие перемен.

— Ели мы хотим, чтобы наше государство было правовым, как записано в Конституции, нужно, чтобы любое мнение имело право на существование. И вообще, разные мнения нас обогащают. Я не хочу, чтобы все ходили строем, — говорит 65-летний священник.

Он верит, что доживет до того момента, когда Беларусь обретет справедливую, честную власть. 

— Потому что люди почувствовали, что они – свободные, умные, талантливые, достойные того, чтобы жить лучше, и, самое главное, чтоб, как говорил классик, «людзьми звацца».

На вопрос, не боитесь ли вы, что вас, как архиепископа Кандрусевича, могут не впустить в Беларусь в случае выезда за границу, он лишь улыбается:

— Так я никуда не выезжаю и не собираюсь в ближайшее время.

Гораздо больше отца Игоря беспокоит два предупреждения — от прокуратуры и облисполкома — за организацию несанкционированных мероприятий. В них намек на то, что суд может приостановить регистрацию прихода.

— Однако я убежден: церковь должна называть все своими именами. Даже, когда это небезопасно, — говорит отец Игорь.

Сергей Покровский, Салідарнасць

Грэка-каталіцкі святар Ігар Кандрацьеў стаў адным з твараў Брэста праз сваю прысутнасць на мірных акцыях, дзе ён суцяшаў і падтрымліваў людзей, дапамагаў звольніць затрыманых, спрабаваў размаўляць з сілавікамі. Парафія Святых Братоў-Апосталаў Пятра і Андрэя – адзін з найбуйнейшых беларускамоўных асяродкаў у горадзе. Айцец Ігар заўсёды, калі ёсць магчымасць, размаўляе па-беларуску. Дарэчы, сёлета мінула 25 гадоў ягонага служэння ў Брэсце.

За апошні месяц айцец Ігар заўважыў дзіўную рэч: рускамоўныя, якіх у Брэсце многа, сталі старацца хоць нешта, акрамя «Жыве Беларусь!», гаварыць па-беларуску. У той жа час і беларускамоўныя, якія ўвесь час прынцыпова размаўлялі па-беларуску, сталі свабодней пераходзіць на рускую мову ў размове з іншымі. Мы паспрабавалі знайсці адказ, чаму так адбываецца.

«Сын выбраў быць яўрэем»

«У мяне чатыры крыві па 25%, – расказвае айцец Ігар, – руская, беларуская, нямецкая і яўрэйская. Жах!»

Па-беларуску размаўляла бабуля – татава маці. Спявала беларускія песні. Было гэта ў Сібіры.

«Калі я быў малы, мне здавалася, што яна размаўляла проста па-вясковаму. Я не ведаў, што ёсць беларуская мова. Нават не памятаю, ці я вызначаў яе як вясковую, – проста нейкая іншая мова.

Беларуская – мова маёй душы.

Спевы я з маленства памятаю. У мяне ёсць сваякі ў Беларусі, я часам прыязджаў сюды, нават у школе вучыўся. Ужо ў сталым узросце я ўспомніў, што мая бабуля заўсёды размаўляла па-беларуску, і гэта было штосьці надзвычайнае. Гадоў 26 таму, напэўна, я запеў упершыню тую песню: «Як служыў я ў пана першае лета, заслужыў я ў пана курачку за гэта…» Гэта была частка маёй душы, майго дзяцінства. «Купалінка» – такое адчуванне, што штосьці зусім натуральнае для мяне.

Сёння я б сказаў наконт беларускай мовы, што яна для мяне проста натуральная. Я размаўляю па-руску, па-польску. Калі знаходжуся некалькі дзён у Польшчы, пераходжу на гэту мову і ў думках. Але беларуская мова – гэта мова майго далёкага, несвядомага дзяцінства, і сёння гэта мова маёй душы».

Айцец Ігар з жонкай Вольгай Аляксандраўнай вывучаюць іўрыт. Часам звяртаюцца да Бібліі ў арыгінале. Вольга Аляксандраўна пераклала на беларускую, у асноўным з іўрыта, больш за 200 духоўных песень. Яны спяваюцца ў многіх цэрквах, у тым ліку пратэстанцкіх.

«Мой старэйшы сын выбраў быць яўрэем і стаў ім. Гэта ягоная мова, ягоны спосаб».

Сакральная мова – беларуская

Грэка-каталіцкая царква фактычна першая ў Беларусі пачала праводзіць набажэнствы па-беларуску, нават калі яшчэ не былі зарэгістраваны парафіі. І нават яшчэ ў эміграцыі.

«Айцец Аляксандр Надсан падрыхтаваў усе пераклады, і калі стала магчымым зарэгістравацца, мы ўжо мелі літургічныя тэксты, якія сталі выкарыстоўваць. Потым рыма-каталікі падцягнуліся, пратэстанты, некаторыя праваслаўныя.

Набажэнствы ў нас праводзяцца па-беларуску. Заўсёды. Вядома, я магу адслужыць і па-царкоўнаславянску, і па-руску, і па-ўкраінску ці па-польску. Хтосьці размаўляе і па-руску, і мой прынцып: калі чалавек кепска разумее беларускую мову, я адразу пераходжу на рускую, і ні для каго няма праблемы. Але я заўважыў, што для мяне мова спантаннай малітвы, сакральная мова – беларуская».

Паводле слоў айца Ігара, ёсць нямала людзей, якія размаўляюць па-руску, але маліцца імкнуцца па-беларуску.

«Многія з нас вывучылі яе ужо ў свядомым узросце. Адмыслова чыталі кніжкі, каб яна стала для нас звыклай мовай, нашых класікаў чыталі. Не тое, што я ўспомніў бабуліну мову і пачаў гаварыць».

Ёсць нямала людзей, якія размаўляюць па-руску, але маліцца імкнуцца па-беларуску.

Фактычна першым «настаўнікам» беларускай мовы для айца Ігара стала Біблія ў перакладзе Васіля Сёмухі. Потым – Васіль Быкаў. А таксама Рыгор Барадулін, з якім шмат гадоў звязвала сяброўства.

«Мы з ім сустракаліся прыкладна раз у год. Ён хацеў часам паспавядацца. Хоць старэйшы за мяне, але як святара заўсёды ставіў мяне трошкі вышэй. Для мяне была вельмі каштоўнай такая ўвага».

Барадулін, як і Васіль Быкаў (з якім айцец Ігар не быў асабіста знаёмы), належалі да грэка-каталіцкай супольнасці ў Мінску. Зараз да яе належыць і Уладзімір Арлоў.

У штодзённай практыцы дапамагаў рэдактар газеты «Царква» і краязнаўца Ігар Бараноўскі.

«І вось калі для кагосьці беларуская мова была вясковая, сёння яна, наадварот, стала мовай шляхетнай. Мовай людзей адукаваных, інтэлігентных. Гэта мова нашай сапраўднай эліты. І сёння гэта літаратурная мова – не проста нейкія гаворкі, трасянка, – якая склалася ў тым выглядзе, які мы маем сёння, за некалькі дзесяцігоддзяў».

«Стала добрай “фішкай” быць беларусам»

Адна з прычын увагі грэка-каталікоў да беларускай мовы ў тым, што сённяшняя палітыка Каталіцкай царквы – малітва на роднай мове ў кожнай краіне. Евангелле трэба несці мовай таго, да каго звяртаешся. Вядома, застаюцца класічныя мовы – лацінская, грэчаская. Па-другое, на думку айца Ігара, калі мы хочам, каб душа чалавека мянялася, мы шукаем тую ягоную прыродную, натуральную мову, якой чалавек не проста карыстаецца, а жыве.

«Здаецца, што да душы лягчэй дастукацца, калі размаўляць і маліцца на той глыбіннай мове, якая ў ёй застаецца. Вядома, беларуса можна паспрабаваць «сапсаваць», каб ён перайшоў на польскую, украінскую ці рускую мову, і праз некалькі пакаленняў ёсць магчымасць яго і знішчыць, але, калі мы хочам яго ўваскрэсіць, трэба шукаць той глыбінны фундамент, якім з’яўляюцца мова, спевы, мелодыі, танцы, фальклор…»

Тое, што сёння выпускаюць шмат рэчаў, адзежы з нацыянальнай сімволікай, спачатку было нязвычным, а зараз вельмі натуральнае і пасуе нашым людзям – яны робяцца яшчэ больш прыгожымі, сцвярджае айцец Ігар. Калі ў Польшчы белага і чырвонага пароўну, то ў нас белага ў два разы больш: мы больш светлыя.

«Мова кожнай нацыі адлюстроўвае душу. Кожны чалавек непадобны да іншага. І кожная нацыя непадобная. Я б вельмі не хацеў, каб усе людзі былі аднаго ўзросту і ўсе грэка-каталікі. Знішчыць аднаго чалавека – гэта знішчыць сусвет. А знішчыць мову – гэта не ведаю, колькі сусветаў знішчыць. Не хочацца быць беднымі. Калі мы застанёмся беларусамі, мы можам узбагачаць усю планету. На вялікі жаль, нават беларуская дыяспара за мяжой перастае быць беларускай. Яны становяцца рускімі, ці палякамі, ці ўкраінцамі. Але сёння я гляджу на акцыі салідарнасці за мяжой – і наадварот, да беларусаў далучаюцца іншыя нацыянальнасці, лічыцца добрай “фішкай” быць беларусам».

Кожны чалавек непадобны да іншага. І кожная нацыя непадобная. Я б вельмі не хацеў, каб усе людзі былі аднаго ўзросту і ўсе грэка-каталікі.

Сёння, у часы глабалізацыі, палова свету размаўляе па-англійску, але гэты працэс выглядае ўсё ж такі па-іншаму: людзі могуць вольна гаварыць па-англійску, але захоўваюць і сваё. Гэтаму трэба вучыцца і нам.

Можна размаўляць на беларускай і быць «саўком»

Айцец Ігар лічыць, што ў першую чаргу народ змяняе дух свабоды, які ёсць у сённяшнім асяроддзі. Гэта радасны дух – многія зараз у захапленні. Магчыма, таму і лягчэй стала людзям пераходзіць з мовы на мову. Знікла варожасць, размова па-беларуску пазбаўляецца ад налёту пратэсту.

Толькі свабодны чалавек можа ўвайсці ў дасканалыя адносіны з Богам. А потым усё да гэтага падцягнецца.

«Я сёння ўбачыў, што не мова выхоўвае гэтых людзей, а, наадварот, дух свабоды. Магчыма, потым мы зможам дарасці да таго, што трэба будзе і мова, і культура, і ўсё астатняе, але на фундаменце гэтай свабоды. Мы размаўлялі з многімі людзьмі (падчас акцый – аўт.), і там не было магчымасці звяртацца з доўгімі казаннямі, і казанні былі вельмі кароткія. Лейтматывам усіх размоў было тое, што толькі свабодны чалавек здольны любіць. І гэта зразумела ўсім людзям. Яны сёння гэта адчулі не тэарэтычна, не праз логіку, а як неабходнасць. І дасканалая форма звяртання да Бога – праслаўленне Бога – можа быць толькі на мове любові. І можна зрабіць выснову: толькі свабодны чалавек можа ўвайсці ў дасканалыя адносіны з Богам. А потым усё да гэтага падцягнецца».

Свабоднаму чалавеку будзе не проста лягчэй, а натуральна шукаць свае карані, вывучыць мову продкаў, шанаваць яе. Дзеці не нараджаюцца адразу выхаванымі. А постсавецкі чалавек, на думку айца Ігара, не надта выхаваны. Для таго каб быць выхаваным, ён спачатку павінен быць свабодным. Стаць Чалавекам з вялікай літары на фундаменце таго, што Бог стварыў чалавека свабодным.

«Вядома, мова – гэта важна. Калі яна наложыцца на свабоднага чалавека – супер, а калі чалавек – раб, то ўжо не важна, ці ён беларус, ці немец і на якой мове размаўляе. Можна і камп’ютар навучыць любой мове, і ён будзе перакладаць – трошкі смешна, вядома».

Думаць, што калі ўсе перайдуць на беларускую мову, то адразу ўсё аўтаматычна наладзіцца, беспадстаўна. Можна размаўляць на любой мове і быць «саўком».

«Беларусы разумеюць усіх»

Ужо стала традыцыяй, што амаль ўсе героі рубрыкі звяртаюць увагу на тое, што беларуская мова дапамагае разумець чужаземцаў. Айцец Ігар называе гэта практычнасцю.

«Калі мы за мяжой сустракаемся са славакамі ці сербамі і спрабуем па-англійску ці па-польску ці шукаць штосьці яшчэ, у нас не атрымліваецца. Калі мы з нашым славакам будзем размаўляць кожны на сваёй мове – проста павольна – у нас атрымліваецца паразумецца».

Беларуская ў нейкім сэнсе ўніверсальная. Рускія звычайна не разумеюць на слых ні беларускую, ні польскую, ні тым больш славацкую ці чэшскую. Чэхі ці палякі таксама з большага не разумеюць рускіх. А беларусы разумеюць усіх: рускіх, палякаў, славакаў, украінцаў… Таму, хто ведае беларускую мову, досыць лёгка вывучыць любую славянскую.

«Нават калі нас арыштоўваюць, мы павінны ставіцца да гэтага з гумарам»

«Добры ў нас народ, я проста ў захапленні, – дзеліцца айцец Ігар. – Праўду кажучы, ім лёгка кіраваць. У нас у царкве, я ведаю, трэба проста не перашкаджаць, і самі ўсё зробяць. Я думаю, што і ва ўсім нашым грамадстве людзям трэба проста не перашкаджаць – і яны зробяць і бізнес, і ўсё астатняе. Не так многа нацый, якім проста дазволь быць свабоднымі дзецьмі Божымі – і яны ўсё зробяць вельмі добра. А кіраўнік будзе атрымліваць толькі задавальненне. Мне здаецца, што наш сапраўдны лідар нацыі павінен заўсёды ўсміхацца, расказваць нейкія анекдоты. Сапраўдны беларус павінен быць усмешлівым. Калі я на сваіх казаннях ніводнага анекдота не расказаў, могуць спытаць: «Што ў айца там здарылася?»

У нас жылі беларусы, украінцы, рускія, палякі, літоўцы, многа яўрэяў. І ўсё гэта перамяшалася, стала адным. Ёсць такі народ – адэсіты. Гэта тыя, хто пераехаў з Берасця туды ў XIX стагоддзі. Наш народ павінен на многія свае праблемы адказваць з гумарам. Нават калі нас арыштоўваюць за тое, што мы, з іх пункту гледжання, робім штосьці, што яны не дазваляюць, мне здаецца, што і да гэтага мы таксама павінны ставіцца з гумарам. Можа, і яны нарэшце зразумеюць гумар таго, што адбываецца».

Марыя Маляўка, “Брестская газета“

Айцец Ігар адкрыта выказвае сваю пазіцыю адносна падзей ў краіне і нясе суцяшэнне ўсім людзям, хто ў гэтым мае патрэбу падчас палітычнага крызісу.

—Айцец Ігар, наколькі вядома, вашай царкоўнай грамадзе ў жніўні было вынесена папярэджанне. Раскажыце за што і чаму?

—Было два папярэджанні. Першае было ад пракуратуры асабіста  на мяне за удзел і, як мне кажуць арганізацыю несанкцыянаваных мерапрыемстваў.  Другое папрэджанне было з аблвыканкама накіравана на наш прыход. Сэнс яго ў тым, што я быццам ад царквы рабіў нейкія заявы. Нас папярэджваюць, што судом могуць прыпыніць існаванне нашага прыходу. Але царква павінна называць сваімі імёнамі ўсё, што адбываецца. Нават калі гэта небяспечна.

—Вы бываеце на мітынгах і розных акцыях пасля прэзідэнцкіх выбараў. Як вы сябе там адчуваеце і як да вас ставяцца людзі?

—Улады раздражняла тое, што я як святар цэлы дзень знаходзіўся з людзьмі на акцыях пратэсту ў Брэсце. У вуснай форме мне казалі: “Будзьце сярод людзей, але здыміце сутану — царкоўнае адзенне”. Яны хацелі, каб я хадзіў у джынсах і кашулі. Сярод людзей хадзілі і пратэстанцкія пастары, але яны былі не такія заўважныя, бо яны ходзяць, як усе людзі.  У адрозненні ад іх мяне бачна здалёк па чорнай сутане і вялікім крыжу на шыі.

Для людзей вельмі важна духоўная падтрымка, каб ім не адчуць сябе самотнымі. Жанчыны асабліва мелі патрэбу ў суцяшэнні, бо ў многіх з іх пабілі мужоў, братоў, сыноў. Калі яны бачылі, што святар з імі, у іх з’яўлялася адвага. І ўладу вельмі занепакоіла тое, што царква адкрыта выказала сваю пазіцыю.

Я свядома ўдзельнічаю ў мітынгах. Тым, хто абараняецца ў судах і кажа, што яго не было на мітынгах, я б сказаў па іншаму: “Я свядома выказваю сваю грамадзянскую пазіцыю супраць няпраўды, гвалту, фальсіфікацый, забойстваў”. Рэчы трэба называць сваімі імёнамі.

Царква павінна быць на баку пацярпелых. Наша супольнасць моліцца кожны дзень за ўсіх пацярпелых, за людзей, якія імкнуцца да дабра, справядлівасці, за тых хто пакутуе за сваю пазіцыю, за тое, каб людзі маглі свабодна выказвацца, збірацца, за ўсіх тых, хто пратэстуе. Як можна пратэставаць супраць улады і яшчэ браць у яе дазвол на гэта? Я там, дзе людзі. Першае, што я раблю на мітынгах — малюся, хай сабе і коратка.

—Айцец Ігар, з чым вам прыходзілася сустракацца падчас вулічных пратэстаў, паходаў у СІЗА, ланцугоў салідарнасці? Раскажыце пра якія – небудзь цікавыя яскравыя моманты?

—Самае яскравае — гэта цудоўныя, прыгожыя, інтэлігентныя людзі, якія дапамагаюць адзін аднаму. Я вельмі мала чуў матных слоў, хаця людзей было шмат — тысячы і нават дзесяткі тысяч у Брэсце.

Адбілася яшчэ адмоўнае. Там, дзе стаялі і стаяць жаночыя ланцужкі на праспекце Машэрава, жанчыны заходзілі ў праваслаўную царкву. Многія з іх расчараваныя і нават пакрыўджаныя, у слязах выходзілі адтуль. Ім там рабілі заўвагі адносна іх пазіцыі. Жанчыны хацелі атрымаць у царкве дабраслаўленне, дапамогу, суцяшэнне, а атрымоўвалася наадварот. Я думаю, што святар павінен быць з людзьмі. Гэта абавязак святара, а не проста права. І няважна, што за гэта ўлады захочуць мяне арыштаваць, даць суткі, асудзіць.

Я не любіў раней насіць сутану. Але сёння я больш і больш упэўніваюся, што святарам трэба апранацца па святарску і проста хадзіць па горадзе. Да мяне падыходзяць розныя людзі са сваім болем, праблемамі, перажываннямі. І такога чалавека трэба пачуць і абавязкова памаліцца за яго. Я маю ўпэўненасць у гэтым.

З царквы за дзесяцігоддзі зрабілі гета. У нас такая абстаноўка, што нібыта ў царкве адно, а калі выходзіш адтуль, то іншае. Але я з гэтым нязгодны. Класічнае набажэнства ў царкве павінна быць, але мы таксама павінны ісці да людзей, да іх болю і перажыванняў. І рабіць гэта трэба не для агітацыі, каб ішлі ў маю царкву, а для размовы з разгубленымі. Гэта не эмоцыі, а гэта мая пазіцыя.

—Ці адчуваеце вы еднасць людзей, калі выходзіце разам з імі на вуліцу? Аб чым гаворыце  з людзьмі?

—Толькі свабодны чалавек можа любіць. Праслаўляць Творцу дасканала можна толькі мовай любові. Адсюль выснова — толькі свабодны можа праслаўляць Бога. І гэта было даступна і зразумела тым людзям, з якімі я размаўляў на вуліцы.  Я спрабаваў размаўляць з міліцыянерамі і вайскоўцамі, але не атрымалася. Яны ставіліся варожа да мяне ці проста маўчалі. А для людзей пратэсту — гэта было зразумелай думкай.

Бог адзін. Усе існуючыя сцены паміж канфесіямі былі разбураныя на вуліцы, бо там былі ўсе: праваслаўныя, католікі, пратэстанты. Тое, што нас штучна раз’ядноўвала, там разбурылася. Мы разумелі адзін аднаго хто б на якой мове не гаварыў.

Хтосьці вітаўся па-руску і такіх была большасць, хтосьці па-беларуску, хтосьці па-польску і нават па-ўкраінску, але гэта не было варожа. Людзі віталіся і казалі па-руску: “Здравствуйте, здравствуйте, спасибо”. Хтосьці прамаўляў па-беларуску: “Добры дзень”. Католікі віталіся словамі: “Слава Хрысту”. А хтосьці па-польску звяртаўся да прысутных: “Pochwałiony Jezus Chrystus”. А нехта гаварыў простай паляшуцкай мовай. Я не вельмі здольны да моваў, але мне было вельмі лёгка.

Кажу вам першаму, што на мітынгах у Брэсце беларускамоўныя людзі загаварылі па руску і наадварот рускамоўныя пачалі размаўляць па беларуску. Ментальная мова свабоды і любові большая чым нашы мовы і адрозненні. Мяне гэта вельмі радуе. Гэта цікавае з’явішча. Гэта адчуванне свята. Складана ў маленькіх мястэчках, як у вас у Ганцавічах, бо мала людзей. Але гэта не страшна.

—Айцец Ігар, дзе Бог падчас усяго таго, што адбываецца цяпер у нашай краіне?

—Я б сказаў так, што Бог стварыў чалавека асобай свабоднай і вольнай са свабодным выбарам. Ён папярэджвае нас людзей, каб мы не рабілі злачынстваў, не парушалі законаў Божых. Бог праз Біблію нагадвае нам пра тое, што мы павінны рабіць добрае. І калі мы робім гэта, нам самім будзе добра.

У той жа час Бог не хапае нас за рукі, не спыняе, калі адбываюцца злачынствы.  Мы звяртаемся да Бога, праслаўляем Яго, просім Яго. Але ёсць рэчы, якія Ён не зробіць замест нас.

Калі ў хаце ёсць беспарадак, не пафарбавана, не прыбрана і калі гаспадар будзе сядзець і маліць Бога, каб Ён паслаў нейкіх анёлаў для таго, каб яны ўсё зрабілі замест чалавека — то ці не глупства гэта? Госпад даў нам сілы, інтэлект, розныя таленты для таго, каб мы маглі ўпарадкаваць сваё жыццё і жыццё сваёй краіны, вымесці смецце і выкінуць яго вон. Ён спадзяецца, што ў нас гэта атрымаецца. Бог нас накіроўвае і паважна да нас ставіцца, спадзеючыся, што ў нас гэта атрымаецца.  Бог паважае нашыя законы і хоча, каб яны не разыходзіліся з Божымі законамі. А для гэтага трэба вывучаць Ягоныя законы.

Наконт таго, што Лукашэнка сказаў, каб людзі душой прыходзілі ў цэрквы і не больш таго… Ведаеце, мы б былі толькі псіхатэрапеўтамі для тых людзей, у каго кепскі настрой. Гэта не зусім тое, што хоча Бог. Госпад хоча вучыць нас, як будаваць нашу краіну, наш дом, нашы сем’і. Царква паклікана да гэтага.

—Айцец Ігар, як бы вы выказаліся адносна таго, што на пратэсты выходзяць толькі дармаеды, наркаманы і прастытуткі — так абзываюць людзей…

—Прастытуткі, адшчапенцы, наркаманы, паршывыя блохі — гэта мае людзі. Я называю сябе ўсімі гэтымі людзьмі. Таму што — гэта наша царква, наша грамадства, гэта мы і гэта я, якімі нас так назвалі. Мы не пагаджаемся з тым, што мы такія, але гэта нас аб’яднала. Мы смяёмся з гэтага і не крыўдзімся. Бо насамрэч там шмат добрых, працавітых і інтэлігентных людзей. Я пакліканы да ўсіх іх. Хто, як не святар, павінен ісці ў народ. Я частка гэтага грамадства. І адчуваю нават гонар, што я ў гэтай частцы грамадства, а не ў іншай. Гэта мой святарскі абавязак.

Отец Игорь Кондратьев – настоятель греко-католического прихода Святых братьев-апостолов Петра и Андрея в Бресте. За последние пару недель он стал узнаваемой персоной в городе. Высокий, в черной сутане с крестом на груди – его сложно не заметить. Тем более там, где увидеть священника мало кто ожидает: например, в женской цепи солидарности, около СИЗО или изолятора временного содержания.

«Я ваш священник!», – так отец Игорь представился, когда во время митинга 16 августа подошел к микрофону на площади в Бресте, где собралось почти 30 тысяч человек. Тогда он потребовал немедленного освобождения задержанных. К утру следующего дня казенный дом покинули больше 170 человек – большинство из тех, кто получил «сутки» после протестов 9-10 августа.

– Зачем вы тогда сказали: «Пойдемте к СИЗО?» Многие испугались, что это плохо закончится.

– Тогда я мэра позвал к СИЗО. Я имел в виду, что нужны конкретные действия, чтобы люди были освобождены. Все-таки Александр Рогачук это сделал: он пошел в горисполком и начал работать, звонить. И той ночью к 5 утра большая часть тех, кто там сидел, была освобождена. Конечно, я не имел в виду, что нужно идти на штурмом СИЗО, ни в коем случае!

– Последние почти три недели вы провели среди протестующих. О чем говорили с ними?

– Я был в городе с 8 утра. То возле СИЗО, где передачи передают – там всегда было много людей, то в цепочке солидарности – она начинала выстраиваться с 9 утра. Люди были страшно напуганы, и когда видели священника, им становилось легче. Многие высказывали благодарность за то, что видят рядом кого-то из церкви. Те, у кого кто-то был арестован или побит, были в слезах. Их нужно было обнять, поддержать. Ну и, конечно, люди были очень сердиты. Приходилось их чуть-чуть успокаивать, чтобы они не рассердились сильнее, чтобы не начался конфликт. Я делал все, чтобы это не вылилось в провокацию.

– А с милицией пытались разговаривать?

– В первый день пытался подойти. Я видел, как милиция со щитами и палками бежала на людей. Был в ужасе от стыда. Мне хотелось бы видеть государство сильным – но в хорошем смысле. Человек сильный, когда за ним правда, достоинство, дипломатия. Наказывают и запугивают от бессилия. Я пытался разговаривать с милицией, но никакого ответа не было. Во время одной из акций, когда я разговаривал по телефону, ко мне подлетели эти люди в черном. Я замечание сделал: «Не мешайте мне разговаривать!». Смотрю – они уже сжимают палки, у них меняется выражение глаз… Но их кто-то старший остановил и увел. Мой собеседник говорит: «Уходи оттуда!» Но я задумался: что происходит?

Вот я – священник: в сутане, с крестом. Милиционер мог сказать: «Здравствуйте, у нас тут операция, вас прошу здесь не задерживаться, пожалуйста». Это нормальная, общепринятая форма общения. Мне скоро 62 года, и не очень приятно, когда человек в два раза меня моложе подбегает и говорит: «Иди давай отсюда».

– Ваше присутствие среди протестующих расценили как участие в несанкционированных массовых мероприятиях. За это вынесли прокурорское предупреждение…

– У меня была надежда, что хоть в прокуратуре свое слово воткну. Но нет. Мне показалось, они там растерянные были. Ощущение другой планеты, других ценностей. Кроме этого мне еще и звонят. Последний разговор был такой: ну ладно, я еще могу выражать свою гражданскую позицию, как все – но в джинсах и рубашке, чтобы не видели, что я священник. Некоторые чиновники говорили, что никогда мне руки больше не подадут. Просят не выходить к людям. Но как я могу не выйти?

– Вам сейчас страшно? За себя, за приход?

– Конечно, страшно. Я боюсь за себя, за свое имя. За то, что церковь лишат регистрации. Мне поступают странные звонки. Меня называют по имени отчеству, потом называют имя моего сына. «Ваш сын?» – «Да». – «Ну-ну». И на этом разговор заканчивается, и номер не определен. Младшему сыну во «Вконтакте» приходят сообщения со всей информацией про меня: дом столько-то квадратных метров, прописан там-то. Кто-то показывает, что он хорошо осведомлен обо мне. Угрозами это трудно назвать, но подтекст у этого такой, мол, люди, смотрите, какой богатый священник. Это неприятно.

Я жду, что про меня сделают компромат, чтобы дискредитировать. И если они это сделают, для меня их авторитет исчезнет на глазах. Это будет знак, что моральный уровень тех, кто создает компромат, ниже некуда.

– Вас упрекали, что вы, священник, лезете в политику?

– Очень часто, особенно от чиновников, слышу напоминание, что церковь не должна заниматься политикой…

– Как раз недавно президент об этом сказал. «Церкви и костелы не для политики» и «не идите на поводу у отщепенцев».

– Именно церковь формировала государства, общественные отношения. Божественные законы стали законами государств. Наша европейская цивилизация основана на иудео-христианских ценностях. Есть впечатление, что те, кто стоит сейчас у власти, убеждены, что именно они – последняя инстанция. «Оценку даст прокурор». А мне кажется, последнее слово должно быть у церкви. Она все еще является авторитетом. И моя точка зрения, думаю, для людей важна.

– Что вы скажете о протестах, о жестких задержаниях?

– Если кто-то считает, что в церкви я должен сказать: «Терпите, так вам и надо, не туда пошли» – то они ошибаются, я так не поступлю. Я на стороне избитых. Если употреблять последний термин, то на стороне отщепенцев. В компании Иисуса были грешники, больные, некрасивые, прокаженные. Сегодняшним языком – это наркоманы, тунеядцы, проститутки, уголовники, отщепенцы… Это моя церковь. Я думаю, что многие на самом деле не такие, но даже если бы и были – все равно, это моя церковь, это те люди, к которым меня послал Бог. Я с ними.

Я был на похоронах Геннадия Шутова – парня, в которого стреляли. Я его раньше не знал, но как понял, он был хорошим человеком. Не должно быть такого, чтобы в мирное время в людей стреляли! Человек имеет право на защиту себя, своей жизни, своего здоровья, своего достоинства всеми способами, которые есть в этот момент. Это мое глубокое убеждение.

«ЗА КАЖДЫЙ ГРЕХ НУЖНО ИЗВИНИТЬСЯ»

– Как вы относитесь к лозунгу «Не забудем, не простим»? Все-таки христианство учит прощать.

– Лозунги, которые выкрикиваются во время шествий и митингов – это не то, что нужно воспринимать буквально. Так люди выражают эмоции. «Трибунал!», например. У нас же нет никакого трибунала. «Не забудем, не простим» – короткая фраза, которой люди высказывают возмущение, обиду.

У нас очень добрый народ. Наши люди прощают. Иоанн Павел II простил того, кто в него стрелял – у него это получилось.

Я предполагаю, какие поступки тяжелее простить. Людям не нравится вранье. Лицемерие очень не нравится. Когда тебе врут и лицемерят – тебя унижают, думают, что ты дурак, и все проглотишь.

Каждый грех должен быть чем-то компенсирован, нужно за него извиниться перед теми, перед кем ты согрешил – перед Богом и перед людьми. Если ты обманул большое количество людей, нужно почти что у всех попросить прощения. Хотя технически я не представляю, как это сделать.

– К вам наверняка обращались с вопросом, который волнует и верующих: где Бог, когда мы страдаем, за что нам это?

– Я очень рад, когда люди задают этот вопрос. Потому что они тогда называют Бога последней инстанцией. Он авторитет! Мне это приятно. Я понимаю: хочется сказать, что Бог нас не любит, мы можем на него обижаться… Но у Бога есть множество инструментов, чтобы нас чему-то научить, даже если мы этого не понимаем.

Не хочется сухого богословия, но… Трудно представить, что сейчас откроется небо и сам Бог погрозит всем пальцем. Он нам, людям, дал совесть, мозги, оставил нам Библию, законы, все необходимое для того, чтобы мы сами могли разобраться. Если у вас дома мусор, вы можете бесконечно стоять на коленях, чтобы Бог послал ангелов и они навели вам порядок… Молиться надо, это обязательно, конечно, но есть вещи, которые мы должны делать сами. Бог оказывает нам такую честь – так серьезно к нам относится! Доверяет, даже если мы делаем ошибки, но свободу у нас не забирает. А только свободный человек способен любить.

Оксана Бровач, корреспондент

Источник