Особо мне хотелось бы выразить благодарность Синоду лютеранской церкви Северной Германии, которые постоянно обо мне помнили. Я знаю, что они молились обо мне и за меня. И если это возможно, (передайте. — Ред.) всяческую мою благодарность и признательность. К сожалению, поскольку у меня забрали бумаги, я не помню имя пастора. Она одна из последних, которая передала мне письмо. Помню, что вторая часть ее фамилии “Аккерман”. Прошу прощения, что не запомнил имени. Я думал, что я записал, и у меня это останется, но, к сожалению, ни одной бумажки не смог сохранить.

Наталля Василевич подчеркнула, что именно пастор Имке Аккерман-Дорн стала «мотором» поддержки Владимира Мацкевича в Северной Германии: она регулярно поднимала его имя в церковных медиа, инициировала молитвы и обращения в госорганы. По её словам, передать благодарность философа удалось сегодня же утром. Имке надеется, что в скором времени Мацкевич сможет посетить Германию, встретиться с единоверцами и поделиться своим опытом.

На пресс-конференции, организованной вскоре после освобождения, Крылов привлёк внимание общественности и СМИ к судьбе этих двух служителей церкви, подчеркнув необходимость их немедленного освобождения. В интервью «Христианской визии» он подробно рассказал об условиях их содержания, об обстоятельствах сфабрикованного дела по статье об измене государству против Генриха Околотовича, а также о попытках КГБ оказать на него давление — в частности, с целью вовлечения в провокацию против нового апостольского нунция в Беларуси Иньяцио Чеффалиа. Сам ксендз Околотович заявил, что считает себя заложником: «Я сижу здесь за веру в Бога».

– Вчера на пресс-конференции освобожденных политзаключенных вы рассказали, что в заключении встречались с политзаключенными католическими священниками. Это были ксендз Генрих Околотович и ксендз Анджей Юхневич или кто-то еще?

Да, правильно, это были двое политзаключенных ксендзов – Генрих Околотович и Анджей Юхневич, они находятся в ИК-2 в Борбуйске. 

Но я больше знаю об Околотовиче,

с Анджеем пообщаться не удавалось – он на низком статусе,

у него статья о сексуальном насилии, там группа статей 166, 167, может 168, 169, я точно не помню, что там за составы преступлений. Это низкий статус, его правильно называют “петухи”, это “петушиный” статус. Должен сказать, что насильственных методов сексуальных там у нас не происходит. Если только единственное, может, КГБисты там где-то кого-то скажут по последним отморозкам. Короче, сексуального насилия там нет, чтобы мужчина насиловал мужчину, такого нет. Поэтому Анджей добрый, доброжелательный человек, но его всегда от меня отделяли – другие заключенные “низкого статуса”. Только подойдёшь, а они: “О чем ты с ним хочешь разговаривать? Что тебе надо?” Может, они хотели его оградить, защитить, считали, что я к нему хотел общаться как агрессор? Не знаю. 

Поэтому я могу рассказать только про Околотовича.

– Рассказывал ли ксендз Генрих о том, как и за что его задержали? Что происходило?

Как он рассказывает: позвонили ему на телефон, сообщили, что умерла женщина, и её нужно по обряду католического церкви похоронить на кладбище. Ему сказали, что ваша задача приехать на кладбище, мы там с вами рассчитаемся, вам нужно на кладбище отслужить, что гроб привезут, и будут там люди находиться, и что надо службу, короче, произвести по обряду католической церкви, похороны осуществить. 

И вот он прибыл и смотрит, что бусики стоят на кладбище. Это Воложин, где-то возле Воложина, в окрестностях Воложина – его приход был в Воложине. Приход в Воложине и, значит, прихожане-воложинцы. И вот он приехал, куда указали на кладбище, стоят там бусики, люди есть, но люди эти были, как уже потом выяснилось, КГБисты. Эти люди стояли в плащах на кладбище, несколько, скажем, пять-шесть человек, может, парочку бусиков, я не знаю. И вот он подходит там к ним и говорит, мол, а где гроб, где кого хоронить надо, где что, чего это. А ему отвечают, что здесь ничего нет, ты приехал по другим задачам и так далее. И здесь его забрали, каким путём, сильно не помню. Ну, там же много мужиков, а он один, ему 60 лет. Поэтому, ну забрали, я не могу сказать, наручники, скорее всего, надели и на голову чёрный шлем, чтобы не видно было, чтобы кто-то его не мог вызволить, вытащить или напасть, чтобы отбить его. Но это для этого и делают, чтобы никто не видел, кого, где и кто везёт. 

– А в чем была сущность обвинения его? Что он такого сделал, чтобы получить статью по измене государству?

С его слов, сущность обвинения, его обвинили, значит, в приговоре указано, что он нанес материальный ущерб в размере одного миллиона евро. У него в приходе забрали машины, на той машине, на которой он приехал на кладбище, все, что Ватикан давал ему, какие-то там перечислял деньги, я не знаю, может это по его предположению, это где-то примерно 250, 270, может 280 тысяч евро у него забрали. 

Вот, это известно, значит,в этот период времени пришел к нему документ, в котором сказано, что с учетом тех денег, которые мы у вас конфисковали, и из миллиона евро вам осталось доплатить в эквиваленте белорусских рублей что-то там около миллион семьсот восемьдесят белорусских рублей, тогда евро был около 4 белорусских рублей, поэтому нужно конвертировать, сколько ему осталось доплатить. 

А обвинение у Околотовича было такое, с его слов, дескать, он собрал какие-то самолеты, которые где-то куда-то вылетели, по какой причине вылетели, я не знаю, так вот он эти российские и белорусские самолеты, он направил, чтобы они летели в какую-то другую, в противоположную сторону.

И этим самым совершил как бы преступление, как это называется, преступление “предатель родины”. Он, значит, якобы войска, самолеты, авиацию всю направил в противоположную сторону, от той, куда им необходимо было лететь. Каким-то образом он поднял все самолеты России и Беларуси, и они с какой-то сложной целью полетели. Что это такое за обвинение? 

— Вы говорили о давлении КГБ на Околотовича, в чем оно заключалось, что от него требовали? 

Приезжали к нему из КГБ, вероятнее всего, чтобы заставить его оговорить прихожан или других священнослужителей католической церкви.

И летом его забрали этапом, наверное, на 3-4 недели, в Минск, в СИЗО КГБ, и там ему какие-то бумаги дали прочесть, и вроде бы ему дали это подписать, то ли ознакомление с судом. А самам поездка, этап, это настолько нервное, серьезное мероприятие, это так по нервам давит, как два переезда равны пожару, то один этап равен десяти пожарам. И его привезли, чтобы он подписал какую-то бумагу, скорее всего, по суду, там  какая-то бумага была недоподписана, а ее, мол, почтой или специальным курьером довезти нельзя, поскольку это большого значимости секретный документ, поэтому его самого туда повезли.

Это всё длилось где-то на протяжении июня. И сейчас я расскажу, что было уже после этого. После прибытия, возврата – он через месяц вернулся – опять в ИК-2 в Бобруйск. Тогда его пригласили, сказали, что приедут из КГБ с ним пообщаться. Общались с ним по следующему поводу. Ему говорили, что вот он должен миллион евро, ну вы сами понимаете, что вы к этим самолётам и миллиону евро имеете такое же отношение, как я к балету. Это все не так, вы сами знаете, но вы подпишите вот эти документы. И мы тебя, Околотович, выпускаем, и вы – на свободе. Мы вам ничего другого не делаем. 

А в этих бумагах было примерно следующее – это что говорил сам Околотович. — что КГБ запрашивает, чтобы он, Околотович, после того, как его вернут назад служить в Воложин, туда пригласил посла Ватикана и там секретно, как бы нечаянно, передал этому послу Ватикана флешку. То есть, чтобы создать на посла компромат.
Но Околотович отказался.

Он говорит, что отказался, сказали им, что вот, я же, говорит, лет пятнадцать-восемнадцать только учился на ксендза, у меня и докторская защита есть и так далее. Что в период, как я практику проходил, я же во всех странах Европы служил ксендзом. И в этом же Бобруйске десять лет служил. И в Воложине пятнадцать лет служу. Я, говорит, весь проникнут церковными задачами Божьими. У меня все в голове Божье только. А это, что вы от меня требуете, – есть преступление, а я Бога не могу предать, равно как вот это выполнить это действие. Но они сказали, что мы будем еще много раз посещать тебя, чтобы ты, может быть, передумал, может, согласился бы эту задачу решить. 

– А какие у него условия содержания в целом?

Он держится, нормально, немножко что-то у него со здоровьем не в порядке, я не помню, что. Но хочу сказать, бодрится, держится. Не такие сильные боли. Но нужно его освобождение.

Он такой великий человек, действительно, высокого полета человек.

Его никто сильно не гнобит в колонии, со стороны служащих – там ведь могут преднамеренно сказать, что ты, например, не поздоровался, не представился по форме: “Гражданин начальник, я такой-то такой-то, такого года рождения, осужден по такой-то статье, присвоен профучет “экстремистская и иная деструктивная деятельность”.

Он может в больничку записываться, и его туда допускают. Он чем-то болен, у него какие-то проблемы с питанием, есть ограничения. Но ему все положенные продукты, положняк, по режимному мероприятию, он получает.

У Генриха, как и у всех политических, могут писать только родственники. Ему запретили переписку, сколько он находился, я уже не помню, какую цифру он назвал, сколько лет, как он сказал. С тех моментов, которые задержали, значит, к нему пришло письмо, то первое письмо его родного брата пришло, ну, может, через два года, через год, я не могу знать, через сколько это пришло, ну, просто не запомнил, мне это не надо было. Короче, то письмо, которое отправлял брат его, первое письмо после задержания, ему дошло. Второе письмо, где-то недели через две пришел пустой конверт. И потом, через несколько дней, я видел, оперуполномоченный, Острейко, передал ему само письмо. Оно, якобы, завалялась, на самом деле, его обследовали, что там брат в том письме писал. А в том письме было следующее содержание, это мне Генрих сам рассказывал, что брат ему написал новость, что в Нигерии или где-то там задержали одного ксендза, и его из Нигерии выгонять взялись, а он отказался и ему дали срок, на 26 лет осудили. И тогда Ватикан, мол, бился за него, чтобы его освободили, и где-то через год его освободили и из страны выдворили. Ватикан пробить смог это только через год. И ещё какую-то ценную, важную информацию он сообщил, что брат писал, но я не помню, что.

Он такой человек, Околотович, что сильно не ходатайствует за себя.

Если есть у кого-то подвязки в ДИНе или кто-то со стороны жалуется в ДИН, то их как бы в отместку наказывают за то, что вышестоящим жалуются. Но последние тенденции, если кто-то жалуется в вышестоящие органы, то они этого человека боятся трогать и придуманные наказания не используют, например, сказать, вот ты небритый или недостаточно бритый, если ты нормально побритый, или что курил в неустановленном месте – как делают с теми, кто на десятом профучете (это политзаключенные, но они не называют “политзаключенные”, там называется “десятый профучет” – “экстремисты и деструктивная деятельность”). 

Обычно начальник призывает и говорит: “Пиши объяснение, что ты курил в неустановленном месте, или что недостаточно бритый, напиши, что плохо видишь, в зеркало не видно, или придумай что-то еще, что ты не поздоровался, пиши, что хочешь, что ты сделал какое-то нарушение мне, что лучше”. И все пишут.

И всё ложью покрыто.

Система сильно раздута, много служащих, они ничего не делают, просто ко всем придираются, “доколупываются”, просто ходят, чтобы кого-то зацепить. А сами друг друга боятся, за погоны, если вышестоящая организация приезжает, они боятся в десять раз, в сто раз больше. Они лезут через заборы, перелазят через сетку эту, лишь бы не пересечься, если идет комиссия, два-пять человек, и нет калитки, чтобы куда-то спрятаться или выскочить, он полезет через эту колючую проволоку, чтобы не дай бог с ними не встретиться, не поздороваться, и чтобы ему, не дай бог, не задали вопрос, на который он ответить не сможет, и тогда с должности полетит. Все дебильные, кстати, туповатые — это я про служащих, администрацию ДИНа, кто поумнее, они немного побудут и увольняются.

– Разрешают ли ему общаться с другими людьми, не запрещают ли вести религиозные разговоры?

Мне никто не запрещал с ним общаться, и никому, кто к нему подходит.

Он советы нравоучительно красиво, религиозно красиво, дает,

Он советы нравоучительно красиво, религиозно красиво, дает, говорит, что не нужно курить, а то видите, у тебя там же есть всякие люди, у которых и крыша съезжает, то есть они неадекватные становятся, а если еще вдобавку курят, то разрушают еще больше мозг. Ну, вот такие советы, не требовательно, но по желанию, советы дает. И к нему там еще один подходил, скажем так, служащий МВД, и говорил, ему: я же помню, когда я был молодой, вы меня венчали. 

Что касается религиозной жизни.

На территории ИК-2 находится православная церковь. Но туда всем политическим заключенным запрещены посещения.

Некоторые осужденные посещают, кто туда записывается. Желающих много. В колонии много католиков, вот что я могу сказать, много католиков, осужденных по разным статьям, убийцы, разные махинаторы и так далее, которые являются, по своей религии католиками. И они выходят в одно место, становятся ближе к церкви, и в церкви в какие-то определенное время каждый день по три раза колокол бьет. Наш православный колокол. Колокол бьет, а католики становятся, крестятся, что-то про себя читают, молитвы свои. Я знаю, что ещё есть там католики, которые утром приходят, становятся в угол на территории для прогулок. Это локальный участок, это территория огражденная, где мы можем прогуливаться и так далее. И вот, кто-то в уголок встанет и про себя молится. Понятно, что они и ко ксендзу подходят, католические молитвы читают, молятся Богу, Боженьку просят.

Генгрих попросил, может ли он посещать церковь эту православную или чтобы ему разрешили служить, чтобы верующие католики желающие могли к нему приходить. Ему сказали, что это категорически нельзя. Что если даже обычным гражданам, которые по политическому профучету сидят, им нельзя посещать, то ксендзу тем более.

К нему самому, кстати, очень хорошо относятся. Но, как мне ксендз объяснял, у государство в понятиях имеется, что раз вооружение подтягивает Польша, значит это враг, а значит Католическая церковь – враг. И государство считает, что оно точно также должно ее из Беларуси выкинуть, как и Украина сейчас пытается выгнать РПЦ из Украины, так и католичество из Беларуси. Такая вот у них тенденция, поэтому они и организуют эти все “подставы”. 

– Писал ли ксендз Околотович заявление на помилование?

Насчет помилования, я точно не знаю.

Но на помилование он вряд ли мог писать. Потому что он проникнут сознанием, что как осужденный – он является заложником, пленным. Как он сказал: “Я сижу здесь за веру в Бога”. 

– А почему вы именно к католическим священникам решили привлечь внимание на пресс-конференции?

Околотович знал, что я освобожусь, от сегодняшней даты, 13 сентября, мне оставалось пробыть шестьдесят дней. И вот

он говорил – прилагайте усилия, чтобы средства массовой информации все это узнали, чтобы везде писали, чтобы привлекали внимание к тому, сколько людей незаконно осуждены.

Вот он, человек в таком ранге, доктор наук, пятнадцать лет учился, преподавал. Он говорил, что единственное, что может помочь, это давление. Государства Беларусь, точнее, не государство, режим, – это преступное государство. Единственное, чего они боятся, это публичности, средств массовой информации. Это единственное давление, которое можно делать.

Нужно донести до всего мира, нужно донести до Ватикана, чтобы они что-то делали, вызволяли людей. Чтобы режим боялся.

Архиепископ осуждал ложь и насилие, благословлял мирный протест «женщин в белом» и призывал к покаянию всех, кто в те дни пролил кровь сограждан.

Обращение стало мегапопулярным среди верующих участников национального восстания. Его репостили и цитировали, им вдохновлялись. Архиепископа Артемия называли единственным честным иерархом в Белорусской Православной Церкви.

Режим отомстил владыке Артемию в 2021 году, отстранив его от управления епархией. В 2023 году опальный архиепископ скончался.

Предлагаем почтить память владыки и перечитать его пастырское слово. 

P.S. Старый сайт Гродненской епархии, который является первоисточником обращения, сейчас недоступен.

P.P.S. Священник Александр Кухта («Batushka ответит») посвятил этому епископскому обращению отдельный ролик.

Феликс Корли, «Форум 18»

Четверо освобождённых политзаключённых рассказали об ограничениях на осуществление заключёнными права на свободу вероисповедания или убеждений. Политзаключённым запрещено посещать православные тюремные часовни. «Бог может звать тебя в церковь, но решает администрация колонии», – отмечает Игорь Карней. Православному Сергею Тихановскому более пяти лет отказывали в доступе к священнику. Отказ в доступе к богослужениям, религиозной литературе и встречам со священнослужителями нарушает Минимальные стандартные правила ООН в отношении обращения с заключёнными. Сотрудники четырёх колоний отказались обсуждать эти ограничения с «Форумом 18».

Четверо политзаключённых, внезапно освобождённых режимом 21 июня и депортированных в Литву, после освобождения рассказали об ограничениях на осуществление заключёнными права на свободу вероисповедания или убеждений. «Как правило, политзаключенным никогда не разрешают посещать службы», – рассказала Наталья Дулина «Форуму 18». Игорь Карней отмечает, что существуют только православные тюремные часовни, и руководство колонии либо одобряет, либо отклоняет заявки на посещение. «Бог может звать тебя в церковь, но решает администрация колонии», – сказал он «Форуму 18».

Неправославным заключенным не предоставлялось возможности посещать службы. Дулина вспомнила, как ее сокамерница-католичка подала заявку на посещение православной часовни в женской исправительной колонии № 4 в Гомеле. Сотрудники колонии отклонили ее заявку. В 2024 году сотрудники Шкловской исправительной колонии сообщили политзаключенному-католику, что если он сменит веру и станет православным, ему разрешат посещать православную тюремную часовню (см. ниже).

Карней рассказал, что политзаключенным не только отказывают в посещении православной тюремной часовни. Это же касается заявлений от лиц, которых администрация колонии трижды наказывала за предполагаемые нарушения режима содержания под стражей, классифицируя их как «злостных нарушителей» (см. ниже).

Акихиро Гаевский-Ханада отмечает, что новые ограничения, введенные в начале 2023 года, серьезно затруднили доступ к православной тюремной часовне. «В начале 2023 года политзаключенные могли посещать православную часовню в исправительной колонии № 17 в Шклове, – рассказал он «Форуму 18». – Затем это стало невозможно. Администрация колонии опасалась, что после службы политзаключенные соберутся вместе и пообщаются. Доступ к спортивному инвентарю для политзаключенных также был закрыт» (см. ниже).

Администрация колонии также ограничивает доступ к религиозной литературе, особенно для политзаключенных. Им больше не разрешено иметь собственные книги, и они могут только заказывать книги в тюремной библиотеке (которую им не разрешают посещать). Практически вся религиозная литература в тюремных библиотеках – православная (см. ниже).

Учитывая ограничение на количество книг, которые можно взять одновременно, заключенному не разрешено иметь религиозную книгу, например, Библию, одновременно с другой книгой. «Ужасно, когда верующий не может читать Библию», – рассказал Карней «Форуму 18» (см. ниже).

Политзаключенный ИК № 17 в Шклове, не являвшийся мусульманином, хотел читать Коран, чтобы больше узнать об исламе. Он написал заявление в администрацию лагеря с просьбой прислать ему Коран и другие книги извне. Администрация колонии наказала заключенного 10 сутками ШИЗО. «Начальство колонии заявило ему, что он не должен интересоваться подобными вопросами и учиться менять свою веру, – сказал Гаевский-Ханада. – Ему запретили получить Коран, но формально наказание было по другой причине» (см. ниже).

Администрация тюрем, как правило, отклоняла просьбы о визитах священнослужителей неправославных вероисповеданий. В тюрьме № 4 в Могилеве политзаключенным, как правило, разрешали встречи с приезжим православным священником. «Несколько политзаключённых просили о визите католического священника, – рассказал Гаевский-Ханада в интервью «Форуму 18». – Администрация сказала ему сходить к православному священнику». Однако в других местах политзаключённым, как правило, запрещено встречаться с православными священниками (см. ниже).

Сергей Тихановский провел почти три года своего срока без связи с внешним миром в тюрьме № 8 в Жодино. «Все эти пять лет и больше мне даже не давали исповедоваться – представляете, я, православный христианин, не мог ни исповедоваться, ни причаститься», – заявил Тихановский на пресс-конференции в Вильнюсе (см. ниже).

Отказ в доступе к богослужебным собраниям, религиозной литературе и встречам со священнослужителями нарушает Минимальные стандартные правила ООН в отношении обращения с заключёнными (известные как Правила Манделы) (см. ниже).

«Форум 18» попытался выяснить, почему тюремная администрация ограничивает право заключённых на свободу вероисповедания или убеждений. Сотрудники женской ИК № 4 в Гомеле (где содержалась Дулина), ИК № 17 в Шклове (где содержались Карней и Гаевский-Ханада), ИК № 20 в Мозыре (где содержался Карней) и тюрьмы № 8 в Жодино (где содержался Тихановский) отказались отвечать на вопросы «Форума 18» (см. ниже).

Правозащитная организация «Весна» признаёт более 1000 политзаключённых. Хотя они обязаны носить жёлтые бирки с указанием их места в категории «Профилактический учёт № 10», представители режима отрицают наличие в стране политзаключённых (см. ниже).

Дежурный Департамента исполнения наказаний МВД по Минску, курирующий пенитенциарные учреждения, отказался объяснить, почему ограничиваются права на свободу вероисповедания и убеждений заключённых, особенно политзаключённых. «У нас нет политзаключённых», – заявил этот сотрудник, не назвавший своего имени, корреспонденту «Форума 18» 10 июля. Он отказался соединить корреспондента «Форума 18» с кем-либо из должностных лиц, которые могли бы ответить на вопросы об условиях содержания. Он заявил, что все вопросы должны быть направлены в письменной форме.

10 июля корреспонденту «Форума 18» удалось связаться с Андреем Аряевым, начальником отдела по делам религий аппарата Уполномоченного по делам религий и национальностей в Минске. Как только он представился, тот повесил трубку. Последующие звонки остались без ответа.

В Беларуси нет офиса Уполномоченного по правам человека, аккредитованного Глобальным альянсом национальных правозащитных учреждений (ГАНПЗУ).

Продолжающиеся нарушения прав заключенных на свободу вероисповедания и убеждений

Подобные нарушения прав заключенных на свободу вероисповедания и убеждений, особенно политических заключенных, имеют давнюю историю.

В исследовании, проведенном 4 октября 2023 года (последнее обновление 27 июня 2025 года) организацией «Христианская визия» (которая документирует нарушения свободы вероисповедания и убеждений и других прав человека, чьи страницы в соцсетях и логотип режим объявил «экстремистскими»), было отмечено пять основных проблемных блоков:

– насильственное изъятие предметов религиозного культа;

– трудности с доступом к религиозной литературе;

– трудности с подпиской на религиозные издания;

– трудности с посещением священнослужителем лиц, находящихся под стражей;

– и воспрепятствование религиозной жизни осужденных заключенных.

Отказ в доступе к богослужениям и религиозной литературе является нарушением Минимальных стандартных правил ООН в отношении обращения с заключенными (известных как Правила Нельсона Манделы, A/C.3/70/L.3). Правило 66 гласит: «В пределах практической возможности каждому заключенному должно быть разрешено удовлетворять свои религиозные потребности, участвуя в религиозных обрядах в стенах тюремного учреждения и имея в своем распоряжении религиозные писания, свойственные его вероисповеданию».

Отказ в свиданиях со священнослужителями также является нарушением Минимальных стандартных правил ООН в отношении обращения с заключёнными. Правило 65 включает положение: «Заключенных нельзя лишать возможности доступа к квалифицированным представителям любого вероисповедания».

Политические заключённые

По состоянию на 10 июля правозащитная организация «Весна» признавала 1150 человек политическими заключёнными.

Дежурный Департамента исполнения наказаний МВД в Минске, курирующий исправительные учреждения, опроверг в комментарии «Форуму 18», что режим удерживает политзаключённых. «У нас нет политзаключённых», – заявил 10 июля «Форуму 18» этот сотрудник, не назвав своего имени.

Сотрудник ИК № 17 в Шклове, не назвавший своего имени, в тот же день беседуя с «Форумом 18», использовал ту же самую формулировку.

Все заключённые носят бирки с указанием имени, статьи Уголовного кодекса, по которой они были осуждены, даты начала и окончания срока наказания, а также категории заключённого. У преступников бирки белые. Желтые бирки (для более быстрой идентификации) имеют:

– политзаключенные (превентивный учёт № 10);

– осужденные за нападение на сотрудника милиции (превентивный учёт № 3);

– лица, склонные к самоубийству (превентивный учёт № 7).

21 июня режим досрочно освободил 14 политзаключённых. Все они были вывезены в Литву. Четверо из них после освобождения рассказали об ограничениях на свободу вероисповедания или убеждений (трое из них рассказали «Форуму 18» из Литвы в начале июля):

Наталья Дулина, преподаватель университета, арестованная в октябре 2022 года, отбывала три с половиной года тюремного заключения. С июня 2023 года до своего освобождения содержалась в женской ИК № 4 в Гомеле.

Журналист Игорь Карней, арестованный в июле 2023 года, отбывал три года и 10 месяцев заключения. С июня 2024 года содержался в ИК № 17 в Шклове. В декабре 2024 года переведен в ИК № 20 в Мозыре, где находился до освобождения.

Акихиро Гаевский-Ханада, анархистский активист, арестованный в августе 2020 года, отбывал наказание в виде 15 лет и 9 месяцев лишения свободы. Содержался в ИК № 17 в Шклове с марта 2023 года по июль 2024 года, а затем был переведен в тюрьму № 4 в Могилеве, где находился с июля 2024 года до освобождения.

Сергей Тихановский, политический активист (и муж Светланы Тихановской, предполагаемой победительницы президентских выборов 2020 года), арестованный в мае 2020 года, отбывал 19,5 лет заключения. Содержался в ИК № 15 в Могилеве до августа 2022 года, после чего был переведен в тюрьму № 8 в Жодино. Там до момента освобождения содержался в режиме инкоммуникадо.

2023 год: дальнейшее ужесточение свободы вероисповедания заключенных

В 2023 году администрация колоний ввела более строгие ограничения для политзаключенных, что также повлияло на реализацию ими права на свободу вероисповедания и убеждений.

До 2023 года политзаключенным часто отказывали в посещении православных тюремных часовен. После ужесточения ограничений тюремная администрация стала систематически отклонять такие заявления.

«Вначале 2023 года политзаключенные могли посещать православную часовню в исправительной колонии № 17 в Шклове, – рассказал «Форуму 18» Акихиро Гаевский-Ханада. – Затем это стало невозможно. Администрация колонии опасалась, что после службы политзаключенные соберутся вместе и пообщаются. Доступ к спортивному инвентарю для политзаключенных также был закрыт».

Игорь Карней также отметил, что общий запрет на одобрение просьб политзаключённых посещать православные тюремные часовни, по всей видимости, был введён примерно в 2023 году.

До начала 2023 года политзаключённые часто могли иметь при себе собственные книги, проверенные сотрудниками колоний. Затем книги у заключённых изъяли, и они могли читать только те книги, которые могли заказать в тюремной библиотеке, отметили Гаевский-Ханада и Карней. В их число входила и религиозная литература.

Сотрудники СИЗО часто отбирают крестики, «особенно у политзаключенных»

Администрация исправительного учреждения настаивает на изъятии у заключенных всех украшений, в том числе нательных крестиков. Это происходит вопреки положениям приказов МВД 2004 и 2016 годов, касающихся лиц, находящихся под стражей (см. выше), о том, что им разрешено иметь при себе предметы «религиозного культа индивидуального пользования для нательного или карманного ношения, кроме колюще-режущих предметов, изделий из драгоценных металлов, камней либо представляющих собой культурную и историческую ценность».

Политзаключенный Игорь Карней содержался под следствием в 2023 и 2024 годах в Минском СИЗО № 1 по его старому адресу. «Приходил православный священник, и заключенные могли подать заявление на встречу. Заявления обычно одобрялись», – рассказал Карней «Форуму 18». Позже, в 2024 году, он отбывал наказание в Могилевском СИЗО: «Ни один священник туда не приходил».

Карней рассказал, что сотрудники СИЗО часто отбирают кресты (например, нательные) у заключённых, «особенно у политзаключённых».

Гомельская ИК-4: «Как правило, политзаключённым никогда не разрешают посещать службы»

Политзаключённая Наталья Дулина содержалась в женской ИК № 4 в Гомеле с июня 2023 года до своего освобождения. По её оценкам, во время ее пребывания в колонии там содержалось от 1700 до 2000 заключённых. Из них около 150 были политзаключёнными.

В Гомельской колонии была только православная часовня, где дважды в месяц приезжий священник служил литургию. За часовней присматривал заключённый.

Дулина отметила, что заключённым, желающим посетить православную литургию, необходимо подавать заявление заранее, как и на любое другое мероприятие. Такие заявления должна одобрить администрация колонии, прежде чем заключённый сможет посетить её.

«Власти колонии, как правило, не одобряют подобные заявления от политзаключенных, – рассказала Дулина «Форуму 18». – Иногда они делают это, чтобы продемонстрировать свою «гуманность», но это случается крайне редко. Как правило, политзаключенным никогда не разрешают посещать службы».

Дулина сказала, что она неверующая, поэтому сама не подавала заявку на посещение православной тюремной часовни.

Дулина отметила, что заключённые любого типа, наказанные за нарушение тюремных правил трижды, классифицируются как «злостные нарушители». («Очень легко стать «злостным нарушителем», – подчеркнул Акихиро Гаевский-Ханада. – Не нужно даже нарушать правила»). Таким заключённым также регулярно отказывали в посещении служб в православной тюремной часовне (а также в доступе к нерелигиозным мероприятиям).

Неправославным заключённым не предоставлялось возможности посещать службы. Дулина вспомнила, что её сокамерница-католичка подавала заявку на посещение православной часовни, но администрация тюрьмы отклонила её прошение.

Политзаключённым не разрешались индивидуальные встречи со священнослужителями своей веры. То есть, они не могли исповедоваться или причащаться, если бы хотели, добавила Дулина. Священник не мог освящать их пищу на Пасху, что является местной традицией в христианских церквях.

Религиозная литература была доступна в тюремной библиотеке и часовне, «но только православная», сказала Дулина.

Дежурный ИК № 4 в Гомеле повесил трубку 10 июля после того, как представитель «Форума 18» представился и стал спрашивать о возможности для заключённых пользоваться свободой вероисповедания или убеждений.

Шкловская и Мозырская ИК: «Бог может звать тебя в церковь, но решает администрация колонии»

В ИК № 17 в Шклове (где более десятой части заключённых были политическим) и ИК № 20 в Мозыре (где политическими были лишь немногие заключённые) часовня для богослужений есть только у православной церкви.

Политзаключённый Игорь Карней отмечает, что заключённым необходимо заранее подавать заявление на посещение богослужений в православной часовне. «Эти заявления должны быть одобрены сотрудниками оперативного отдела, – сказал Карней «Форуму 18». – Сотрудник должен решить, достоин ли человек посещения».

Карней сообщил, что сотрудники ИК № 17 в Шклове (где он содержался с марта 2023 года по июль 2024 года) стали отклонять заявки на посещение православной часовни от политзаключённых и других лиц, обязанных носить жёлтые бирки. «Бог может звать тебя в церковь, но решает администрация колонии», – сказал он «Форуму 18».

Акихиро Гаевский-Ханада также отметил, что с начала 2023 года сотрудники ИК № 17 в Шклове (где он содержался с марта 2023 года по июль 2024 года) стали отклонять заявки на посещение православной часовни от политзаключённых (превентивный учёт № 10).

Заключенным с желтыми бирками, относящимся к категории «профилактический учёт № 3» или «№ 7», как правило, не отказывают в посещении православной тюремной часовни, в отличие от политзаключённых, рассказала Гаевский-Ханада «Форуму 18».

Однако Гаевский-Ханада отметил случай, произошедший в январе 2024 года в ИК № 17 в Шклове (где он содержался с марта 2023 года по июль 2024 года), когда сотрудники колонии отклонили заявление заключённого, относящегося к категории «профилактический учёт № 3», о посещении церемоний в православной тюремной часовне по случаю Богоявления, когда православные христиане часто ныряют в ледяную воду в память о Крещении Господнем.

В 2024 году сотрудники Шкловской ИК заявили одному политзаключенному-католику, что если он сменит веру и станет православным, ему разрешат посещать православную тюремную часовню, рассказал Карней «Форуму 18».

Карней также отметил, что заключённым, отнесённым к категории «злостных нарушителей», обычно отказывают в посещении православных богослужений.

Хотя заключённые не могут иметь собственные книги, в ИК Шклова и Мозыря им разрешалось брать одну книгу в неделю из тюремной библиотеки. В библиотеке хранятся только проверенные книги. Вся религиозная литература – православная. Политзаключённым не разрешается посещать библиотеку, но им приносят выбранную ими книгу, рассказал Карней.

Поскольку есть ограничение только на одну книгу за раз, заключённому не разрешалось иметь одновременно Библию и другие книги. «Ужасно, когда верующий не может читать Библию», – рассказал Карней «Форуму 18».

В конце 2023 года политзаключённый ИК № 17 в Шклове Сергей Матюхевич, не являвшийся мусульманином, захотел прочитать Коран, чтобы больше узнать об исламе. Он попросил прислать ему Коран среди других книг от родственников на свободе. Он написал заявление со списком книг в администрацию колонии. «Они не отклонили заявление – просто не ответили», – рассказал Гаевский-Ханада «Форуму 18».

Однако в феврале 2024 года администрация колонии наказала Матюхевича 10 сутками ШИЗО. «Начальство колонии сказало ему, что ему не следует интересоваться подобными вопросами и учиться менять веру, – рассказал Гаевский-Ханада. – Ему запретили получать Коран, но формально наказание было назначено по другой причине».

Дежурный ИК № 17 в Шклове 10 июля соединил «Форум 18» с неназванным другим сотрудником, когда тот спросил о возможности для заключённых реализовывать свободу вероисповедания или убеждений. «Форум 18» спросил сотрудника, почему политзаключённым запрещено посещать православную тюремную часовню. «У нас нет политзаключённых», – ответил сотрудник. После вопроса о том, почему заключённым, состоящим на профилактическом учёте № 10, запрещено посещать часовню, он повесил трубку.

Дежурный ИК № 20 в Мозыре отказался предоставить какую-либо информацию о возможности для заключённых реализовывать свободу вероисповедания или убеждений. «Мы не предоставляем такую информацию по телефону», – сказал он «Форуму 18» 10 июля и повесил трубку.

Могилевская тюрьма № 4: Католикам велели «идти к православному священнику»

Политзаключенный Акихиро Гаевский-Ханада, содержавшийся в могилевской тюрьме № 4 с июля 2024 года и до освобождения, отметил, что условия содержания там были суровее, чем в исправительной колонии. Тем не менее, заключённые, в том числе политические, могли просить и проводить встречи с приезжим православным священником.

Сотрудники тюрьмы, как правило, отклоняли просьбы о свиданиях со священнослужителями других конфессий. «Несколько политзаключенных просили о свидании с католическим священником, – рассказал Гаевский-Ханада «Форуму 18». – Сотрудники велели им обратиться к православному священнику».

Однако Гаевский-Ханада отметил, что одному настойчивому политзаключенному в конце концов удалось добиться свидания с католическим священником: «Это удивило всех политзаключенных и показало им, что этого можно добиться. Они считали, что, исповедуя другую [неправославную] веру, ты не сможешь добиться своих прав».

Заключенным Могилевской тюрьмы не разрешается иметь личные книги, но они могут взять их из тюремной библиотеки. Это касается и разрешенной религиозной литературы. Гаевский-Ханада сообщил, что религиозные книги в библиотеке в основном православные. В библиотеке был один экземпляр Корана на арабском языке, но не было ни русского, ни белорусского перевода.

Телефон тюрьмы № 4 Могилева не отвечал ни разу, когда «Форум 18» звонил туда 10 июля.

Жодинская тюрьма № 8: «Все эти пять лет с лишним мне даже не давали исповедаться… и причаститься»

Сергей Тихановский, арестованный в мае 2020 года, содержался в тюрьме № 8 в Жодино без связи с внешним миром с августа 2022 года до своего освобождения.

Тихановский – православный. Он пожаловался на пресс-конференции в Вильнюсе вместе с другими освобожденными политзаключенными 22 июня, что политзаключенные (состоящие на превентивном учете № 10) «фактически ограничены во всех правах».

«Все эти пять лет и больше мне даже не давали исповедоваться – представляете, я, православный христианин, не мог ни исповедоваться, ни причаститься, – пожаловался Тихановский. – Закон предписывает ежемесячно, будь то в СИЗО или в тюрьме, письма, звонки, священник и адвокаты. Но ничего нет».

Дежурный колонии № 8 в Жодино отказался отвечать на вопросы о том, почему Тихановскому было отказано в доступе к священнику в течение почти трёх лет содержания в колонии, или переключить «Форум 18» на другого сотрудника, который мог бы ответить. «У меня нет этой информации, и я не уполномочен отвечать, – сказал сотрудник «Форуму 18» 10 июля. – Обратитесь письменно в установленном порядке». После этого он повесил трубку.

Заключенным «низкого статуса» запрещено посещать тюремные церкви

Заключенным, которых тюремная администрация относит к «низкому статусу», отказывают в доступе к ограниченному числу богослужений, проводимых православной и католической церквями в местах заключения, сообщил в январе «Форуму 18» бывший политзаключенный и православный христианин Вадим Ермашук.

Власти арестовали Ермашука в августе 2021 года. 21 декабря 2021 года Щучинский районный суд приговорил его к трём годам лишения свободы.

С марта 2022 года по июнь 2024 года Ермашук находился в ИК № 2 в Бобруйске Могилёвской области. «Ни разу за всё это время мне не разрешили посетить службу в церкви, – рассказал он «Форуму 18». – Когда умер мой брат, мне даже не разрешили поставить за него свечку».

Ермашуку также запретили получать святую воду от православного священника. Он мог делать это, находясь в СИЗО до суда, сказал он.

К заключённым с «низким статусом» – официально не признаваемой категории – относятся некоторые осуждённые за сексуальные преступления (но не убийцы) и несколько политзаключённых. «Категория – это решение руководства колонии, они могут её изменить», – сказал Ермашук «Форуму 18».

По словам Ермашука, около 5% заключённых ИК № 2 – более 100 человек – относятся к этой категории. «Многие из них хотели ходить в церковь, – сказал он «Форуму 18». – Убийцы и осуждённые за коррупцию могут ходить в церковь, но не мы».

Свобода вероисповедания и убеждений заключенных в белорусском законодательстве

Статья 12 Уголовно-исполнительного кодекса гарантирует заключенным, отбывающим наказание, свободу вероисповедания, согласно которой заключенным «разрешается единолично или совместно с другими осужденными» исповедовать, выражать и разделять любую веру, «участвовать в отправлении религиозных обрядов, ритуалов, культов, церемоний, не запрещенных законом». Им также разрешено иметь и пользоваться предметами религиозного культа и литературой.

Однако статья 12 ограничивает возможность реализации этой свободы следующим утверждением: «При отправлении религиозных обрядов, ритуалов, культов, церемоний не должны нарушаться Правила внутреннего распорядка исправительных учреждений, а также права других осужденных».

Согласно статье 174 УИК, заключённым, приговорённым к смертной казни, разрешены свидания со священником. Однако, вопреки Минимальным стандартным правилам ООН в отношении обращения с заключёнными (известным как Правила Нельсона Манделы, A/C.3/70/L.3), таким заключённым не могут быть предоставлены свидания со священнослужителем, о которых они просят. Заключённых, приговорённых к смертной казни, уведомляют о казни всего за несколько минут, что делает невозможными последние встречи с семьями и другими лицами, например, священнослужителями.

Пункты 116 и 117 постановления МВД от 13 января 2004 года (с последними изменениями от 15 августа 2024 года) о правилах содержания в следственных изоляторах» и аналогичный постановления МВД от 30 ноября 2016 года (с последними изменениями от 10 марта 2023 года) об изоляторах временного содержания предусматривают для лиц, содержащихся под стражей, право иметь при себе религиозную литературу и иные предметы, а также право на свидания со священнослужителями.

«Лицам, содержащимся под стражей, разрешается иметь при себе и пользоваться религиозной литературой, предметами религиозного культа индивидуального пользования для нательного или карманного ношения, кроме колюще-режущих предметов, изделий из драгоценных металлов, камней либо представляющих собой культурную и историческую ценность», – гласит пункт 116 постановления МВД 2004 года.

«Для оказания духовной помощи лицам, содержащимся под стражей, по их письменной просьбе и с разрешения органа, ведущего уголовный процесс, допускается приглашение в СИЗО представителей религиозных конфессий, зарегистрированных в Республике Беларусь. Услуги служителей религиозных конфессий оплачиваются за счет лиц, содержащихся под стражей», – говорится в пункте 117.

Однако поправка от 30 июня 2021 года к постановлению Министерства внутренних дел от 13 января 2004 года лишила лиц, содержащихся в следственном изоляторе, права подписки на газеты и журналы. Тем самым они утратили право подписки на любые религиозные издания.

Правила для осужденных, отбывающих наказание в исправительных учреждениях (утверждены постановлением МВД от 20 октября 2000 года, последние изменения внесены 2 июля 2024 года) и в исправительных учреждениях открытого типа (утверждены постановлением МВД от 13 января 2017 года, последние изменения внесены 23 декабря 2024 года), предусматривают возможность наличия в местах заключения мест отправления культа. Однако эти правила не содержат гарантий свободы вероисповедания или убеждений для осужденных.

Источник: Forum 18

Это не случайно, не случайно, друзья, не случайно. Я в случайности не верю, как верующий человек, кстати.

Эти там не давали мне больше 5 лет исповедоваться, но здесь-то уже я могу. И так, вот ещё не разобрался, с телефоном уже, какой-то вроде и контакт сбросили. И всё. И времени же абсолютно нет, одни интервью какие-то, там, поездки какие-то, дела… Ну то есть абсолютно ничего не успеваю.

Но я надеюсь, что сегодня уже, может быть, максимум завтра доберусь и очищу уже свою душу, потому что когда человек исповедуется искренне, который верит, он всегда со слезами. У меня это всегда так было, но чувствую сейчас это будет такой поток, нужно брать просто покрывало — и оно будет всё мокрое, всё будет мокрое однозначно, друзья.

Потому что накопилось столько, знаете, и злости, и ненависти к этим… людям, которые такое творили с нами. Они же знают, что мы невиновные абсолютно, мы же не криминал никакой, и как они с нами обращались? Как они не обращаются даже с этими убийцами, маньяками. Они там в друзьях с этими убийцами, маньяками. Вы представляете, истинный христианин, воцерковлённый человек, сидит в клетке, в тюрьме.

Я не ругаюсь матом, потому что это грех. Я… ну до тюрьмы не ругался. Так уже наслушаешься, они же, все эти милиционеры, ругаются матами, да и сами эти заключённые тоже, они на нём разговаривают. Это кошмар. И уже начинают в мозгу где-то проскакивают какие-то такие … междометия. Да, то есть представьте, сидит человек в камере, не ругается, не курит, потому что это грех, а с той стороны они дымят, дым идёт, курят они там, матом ругаются. И всё — я для них плохой, я преступник, а они все хорошие такие, они даже в церковь ходят на Пасху.

Я спрашиваю, они: мы верующие, говорит, мы на Пасху ходим в церковь. Это кошмар. Освятить эти куличи. Они даже не понимают смысл всего этого, да. Или у них там “Яблочный Спас” там, “Медовый Спас”. Он не медовый, не яблочный — это Спаситель! Вы понимаете, это кошмар.

Или свечи они… А я говорю: “Зачем вы ставите свечку?” Они же не знают смысла, они не понимают, что это жертва. Ты, ты должен деньги заплатить, а председатель исполкома приходит и свечи просто отнимает у этой церковной лавки и идёт ставит. А в чём жертва здесь, если ты наоборот забрал у церкви? Представляете?

Ну в общем, что я о них говорю друзья, что я говорю…

НЕсказка для взрослых. Жила-была семья. Старались всё делать дружно: детей растили, работу работали, людям помогали, Богу служили. В этом году грянул красивый юбилей совместной жизни. Решили отпраздновать его исполнив давнюю мечту.

Загрузились в машину с четырьмя детьми и поехали в короткое путешествие по Европе (благо визы были открыты, что в современных реалиях Беларуси – почти чудо). Время пролетело быстро. Пора возвращаться. Приехали на границу родины (пограничный переход около Бреста) ближе к вечеру. Польскую сторону прошли быстро. А дальше – начались неприятности.

К жене и детям претензий не возникло, а вот паспорт главы семейства в будке проверки документов не спешили возвращать. Пограничник его пробил по базам и приказал отойти в сторонку. Ожидаемо. У путешественника, как и у почти любого порядочного беларуса, в «багаже» имеется административка по народной статье 23.34 и опыт пребывания в местах не столь отдаленных 19 суток.

Отвели в кабинет. Приказали разблокировать телефон. Начали лазить везде. В этот момент беларусу очень захотелось в уборную. Ему разрешили. Приходит обратно и ему предъявляют компромат – у тебя стоит лайк в инстаграм на странице оппозиционной (признанной «органами» экстремистской) организации. Ставил он этот лайк или ему поставили – тут уж никому ничего не докажешь. Уточнили, может ли жена водить машину…

Вызвали на него милицию. Приехал наряд, заковал руки сзади в наручники и повезли в «бобике» в участок. Там закинули в «обезьянник» – бетонную комнатушку с несколькими деревянными лавками.

Жена в диком стрессе, не добившись никаких внятных ответов от милиции, была вынуждена уехать с в другой город – завезти детей домой. А беларус в этот время куковал в отделе милиции. Старался не унывать, молился Богу. И мы за него молились. В районе 4 утра! его вызвали на допрос. Как обычно, через слово – непроизносимые (в приличном обществе) обороты. Между собой – тоже самое. Это у них культура речи такая. Составили протокол, описали в красках, что его ждет в ближайшем будущем, сделали опись вещей и отправили в ИВС (изолятор временного содержания).

Там заставили раздеться до гола, поприседать. Выдали раздолбанные тапки и не позволив взять ничего с собой, кроме одежды (только куртку отобрали), повели в камеру. Как раз к подъему в шесть утра. Передвигаться по коридорам можно только с руками, скованными сзади в наручники, согнувшись буквой Г и глядя в пол. В камере только одно место было занято «бывалым» – дядька регулярно залетал по всяким статьям. В этот раз – попал за сопротивление при аресте. Сама камера – гнилые деревянные полы и такие же гнилые настилы на кроватях. Дырка в полу для естественных нужд и кран с водой. Всё.

А, нет. Еще были соседи. Клопы. Причем в неприличном количестве. Эта камера оказалась настоящим клоповником. Они были везде. На полу, на стенах, на потолке, в досках кровати. Не было никакой возможности от них спрятаться. Даже если ходишь туда-сюда – они сверху сыплются. Присесть можно только на край нар. Прислонишься к стенке – хана…

Жена завезла детей к бабушке и приехала в Брест утром на следующий день. Пыталась узнать, что с мужем и найти адвоката (по нынешним временам – не такая простая задача). В первый день ей сообщили только что суд будет во второй день. На второй день суда снова не последовало. Ужасная тревога за любимого человека, сами понимаете. Все родные оповещены о ситуации и усиленно молятся.

В это время беларус продолжает находиться в клоповнике в подвешенном состоянии (непонятно, что будет дальше). Чем заняться? Начал лепить фигурки из хлеба и попробовал рассказать о Боге уголовнику и коридорным-охранникам (позже об этом напишу). Ближе к концу вторых суток его сокамерника куда-то увели, и он остался один на один с кровопийцами.

Коридорным-охранникам жаловаться бесполезно. Даже ночью они не оставляли в покое: организовывали бодрящий подъем в час и четыре часа ночи. По команде надо подняться, подойти к окошку раздатки в двери, назвать свои фио и дату рождения… Тоже пытка – не давать людям спать. После этого ложишься на гнилые доски и пытаешься хоть немного покемарить под ярким светом никогда не выключаемых ламп, чувствуя, как по тебе ползают маленькие гады.

А утром раздеваешься до гола и давишь на себе и в одежде ползучих тварей. Потом завтрак: каша – сечка на дне металлической тарелки и пол кружки едва теплого чая. Шмон два-три раза в день – когда тебя в наручниках выводят в коридор, обыскивают и снова в камеру – привет кровопийцы. В обед – кислятина (щи) и пару картошин с маленькой котлетой. Вечером – резиновая овсянка. Всё. Хочешь попить – холодная вода в кране, от которой еще сильнее пить хочется. Помыться? Забудь. Хочешь почистить зубы – указательный палец в помощь. Передачи еды и одежды от родных – запрещены.

В какой-то момент даже до сотрудников этого концлагеря дошло, что ситуация с клопами мягко скажем «не нормальная». Они решили произвести брутальную дезинфекцию в соседней камере. Принесли баллон с газом и начали СТРУЯМИ ОГНЯ прожаривать стены. Запах при этом стоял просто убийственный.

Клопы – не дураки. Поняв, что пора делать ноги, они слиняли за стенку – в камеру, где находился христианин. Как говорится – «всё познаётся в сравнении». Третьи сутки выдались просто адскими. Он провел их в одиночке. Один на один с клопами. Всё тело обкусано ими. Такому ассортименту тварей мог обрадоваться только фанат-энтомолог.

Утром его привели к дежурному, отдали всё, кроме телефона. Дали подписать обязательство явиться в суд через неделю. Вручили бумагу на оплату кормёжки в ивс. Никаких других бумаг (протокола, например) не дали.

Жена все это время дожидалась любимого, молясь и пытаясь узнать хоть какие-то новости. Встретила мужа, ужаснулась пережитому им и сразу метнулась в магазин, чтобы купить новую одежду. Старую в мешок. Кто знает, какие твари обосновались там’…

То, что я сейчас описал, случилось буквально на днях. Три дня в пыточной за один, непонятно откуда взявшийся, лайк в инстаграм… Вот такой финальный аккорд празднования семейного юбилея многодетной семьи от сотрудников “внутренних органов” Беларуси.

Продолжение (про фигурки из мякиша хлеба) – напишу позже.

Пс 34:17: “Господи! долго ли будешь смотреть на это? Отведи душу мою от злодейств их, от львов – одинокую мою.”

‘ P.S. Помню, со мной в камере на Окрестина украинец был. Обычный работяга женатый на беларуске. Проблема только в том, что его брат служил в ВС Украины. Вот за это его и закинули к нам. Он обычно спал в камере в углу на деревянном полу. Кровопийцы у нас тоже водились, правда не в таком количестве, как в брестском ивс. Все были покусаны ими. Потом, готовясь к выходу, обследовал швы одежды. Обнаружил в разных местах кладки малюсеньких яиц клопов. Долго от них пытался избавиться…

На фото – правая и левая рука христианина. Похожая ситуация по всему телу.

Не о Наших Девочках, которые попали туда за цветы на марше протеста, за красивое фото на проезжей части, за репост слов «Нет войне», за донат на передачу в тюрьму политзаключенному и еще по множеству таких же невероятных причин.

О женщинах, которые уже привыкли попадать на Окрестина: за то, что сидела выпивши на скамейке в парке, за то, что просила мелочь у людей на вокзале на выпивку, за то, что подралась с такой же за место, где оставляют бутылки пивные у заправки. Или просто подобрали пьяную на улице. Или стащила бутылку пива в магазине. Да мало ли причин, когда у тебя нет дома, нет близких, нет сил бороться со страстью к выпивке или наркотикам…

Рада, цыганка, 28-30 лет. Дали ей 7 суток за воровство в магазине. Зашла купить продуктов, набрала на 80 рублей, рассчиталась, вышла. Потом вспомнила, что не купила старшему сыну чипсы, а обещала. Вернулась, взяла чипсы. И по дороге к кассе совершенно случайно захватила тушь для ресниц, положила ее в карман. Тут-то ее и взяли с этой тушью за 5 рублей. У нее четверо детей, муж не работает, она их всех кормит. Спрашиваем: «Рада, зачем тебе была эта тушь?» Она так грустно: «Кровь, девочки…» Потребовала у продольных принести ее пакет с продуктами, которые арестовали вместе с ней, и по-сестрински разделила всё с нами. Там был сыр, батон и печеньки, а нас 12. Неужели это такое преступление, за которое мать четверых детей нужно на неделю запереть???

Надя, 35 лет. Девушка с неврозом. Когда после суда меня перевели в ЦИП, первое, что я увидела, войдя в камеру, это развешанные на всех поверхностях мокрые вещи, женщину в футболке и без нижнего белья, стирающую в умывальнике очередную свою одежку. Она так себя успокаивала. Я не знаю всей правды о ней, потому что в ней было несколько Надь: одна окончила музыкальное училище и играла на пианино, имела квартиру, мужа и дочь, вторая была экономистом и работала в частной крупной компании, и даже какие-то термины из бухгалтерского учета мастерски произносила, имела загородный дом и большую дружную семью, третья… Но это в зависимости от темы. На самом деле она досиживала свои 7 суток за то, что стащила у своего собутыльника 20 рублей и бутылку водки, а он сдал ее проходящему мимо наряду… Она вышла вечером в пятницу, а в воскресенье зашла к нам снова, на этот раз мы обнаружили у нее вшей. Про музыкальное училище она больше не говорила, но лично мне сказала: «Вот выйду, пойду на работу устроюсь, куплю себе белье красивое и фен для волос». Это была ее мечта…

Оля, 44 года. Бывшая учительница математики, а теперь алкоголичка со стажем, которой даже сын родной стыдится. Это она сама так сказала. Утром болела голова — украла в магазине, который прямо в ее доме, банку пива (денег не было, вчера всё прогуляли). Еще красивая, с прекрасной фигурой, с ультрамодной короткой стрижкой… Потом оказалось, что брили налысо в ЛТП из-за вшей. Про ЛТП: слово «лечебно» здесь вранье, никто их там никак не лечит. Работа изнурительная: мусорная свалка, или ферма в колхозе, или на стройке скажут мусор таскать. Зарплата вся уходит на штрафы, условия ужасные, охрана издевается. О нравах тюремных, кто попал первый раз, рассказывают с ужасом и содроганием. Оля сначала больше молчала, потом включилась в наши интеллектуальные игры, внимательно слушала наши истории, потом присела к нам в уголок… Как-то стало понятно, что она провела для себя черту, определилась со своим местом в этой камере, стала рассказывать о себе: сыну было 4 года, муж бросил, потихоньку втянулась в зависимость от алкоголя, с работы уволили — и покатилось всё под откос… Сейчас у нее в глазах была боль, но уже не было отчаяния. Она приняла решение. Постараться не попадать сюда больше никогда, вернуть уважение сына, жить. Когда она уходила, мы обнялись, и я чувствовала, что у нее есть силы бороться. Мне кажется, ей в той нелегкой жизни просто не встретился человек, готовый выслушать, поддержать психологически. А ее уволили, потом ЛТП, потом ИВС, и так по кругу…

Вера Ильинична, 52 года, слегка слабоумна. Очень добрая, делилась своими многочисленными кофтами с девочками, всё время с улыбкой, всех ласково называла «дзяўчаткі». Она живет в туалете на железнодорожном вокзале. Ее не выгоняют, потому что она помогает уборщицам, поддерживает порядок, ночует, а утром тихонько уходит на «охоту». Где попросит, где мусор приберет — ей заплатят, где бутылки соберет-сдаст. Сама о себе говорит: «Я не пью много — бутылочку вина в день, а бывает, и на завтра оставлю, а то обворуют пьяную, а у меня денежки водятся, если менты не заберут». В этот раз так и было. Подошли на вокзале, 100 рублей забрали, полбутылки выкинули и на Окрестина привезли. Ее на три дня сажают-выпускают, все ее знают, не обижают. В ночлежку она не хочет, предпочитает родной туалет и свободу.

Наташа, 45 лет. Когда она вошла в камеру, мы невольно замолчали, у меня сердце сдавило от жалости… Налысо обрита, лицо обезображено шрамом, нос сломан, вдавлен глубоко. Шапку с помпоном она не снимала даже ночью пару суток. Молчала, смотрела на нас, но не смотрела в глаза… Разговаривать начала только на следующий день к вечеру, о себе ничего не рассказывала.  Говорю: «Наташа, может, хочешь снять шапку?» Она молча сняла, мы ахнули: вся голова в шрамах и впадинах… Что с ней было, в какие переплеты она попадала… Уходила через пятеро суток, сказала: «Спасибо вам, девочки, я провела с вами лучшие 5 суток за последние 10 лет своей жизни»…

Вот еще о Наташе. Когда мы играли в города и заходили в тупик в игре, Наташа у нас была «помощью зала» — всегда подсказывала город на нужную букву, и мы ей аплодировали. А она счастливо улыбалась, закрывая рот рукой — зубов впереди нет совсем.

Маша, 24 года, мама двоих детей 2-х и 4-х лет, наркоманка. Когда она зашла в камеру, мы удивленно переглянулись: тоненькая, стройная, глаза огромные и такие испуганные, хорошо одета, только волосы как-то странно сбиты в колтун. «Как тебя зовут?» — «Маша», тихо так прошелестела… Стала рассказывать не сразу, какое-то время тихонько сидела, молча осматривалась.

Маша из хорошей семьи. Любящие мама, папа и младшая сестренка. Никто ее не обижал, ничего родители не запрещали. Лет в 18 она познакомилась с мальчиком — тоже из хорошей семьи, а он ее на наркотики и подсадил. Забеременела, поженились, родилась девочка. Пожили с полгода, вместе развлекались, ширялись, гуляли… Девочку забрали родители мужа, а заодно и мужа в клинику отправили, а Машу — домой. И тут Машины родители поняли, что дочь в беде, стали контролировать, попытались оградить от наркоты. Маша — хорошая дочь, послушалась родителей, забрала дочь, год не употребляла, училась. На беду свою познакомилась с молодым человеком, он старше, умнее… Оказался наркоман. Как вот они находят друг друга?! Снова любовь, родился мальчик, жили вместе. Вместе и употребляли. Но она своих детей очень любит. Старалась прекратить, забирала детей, уходила от него, он приходил — падал на колени, она возвращалась. Я спросила: «Почему мама тебя отпускала?» Маша: «Они очень боятся, что когда я дома, то могу и младшую подсадить». Однажды оба употребляли «кислоту», и он намазал детям щечки этой дрянью. Маша вызвала милицию, детей забрали в больницу, ее сначала тоже в больницу на освидетельствование, потом положили под капельницу. Без одежды, без одеяла, привязали к кровати. Она пыталась освободиться, шумела, требовала, чтоб отпустили, за детей волновалась, а ее в РОВД и на сутки. А детей — в приют…

В общем, сидит этот птенец с огромными глазами, рыдает, что больше никогда, у всех спрашивает, что с детьми будет. Опытные отвечают, что через полгода, если будет работать и не будет употреблять, — отдадут. Маша полдня думает, потом говорит: «Пусть его посадят, тогда я оторвусь от этой компании, детей заберу, работать буду». И плачет, плачет, плачет.

Возможно, так и будет. Его всё-таки посадили. Но мне кажется, ей очень нужна поддержка. Сбившийся колтун ее волос пришлось пальцами разобрать (расческа в камере для политических не положена!) и косичку ей заплести. Пока я это делала, Маша, как маленький ребенок, прижималась к моей руке щекой… И я подумала, что, наверное, не хватило девочке родительской любви, может, младшей сестричке больше досталось.

Карина, 28 лет, хулиганка, сбежавшая из-под охраны на работах во время отбывания наказания за пьяный дебош в общественном месте. Потому и попала в камеру для политических, чтоб знала в следующий раз, что такое настоящее наказание. Карина поначалу была грубовата, пыталась установить свою власть в нашем небольшом пространстве, постоянно материлась и не хотела никак подчиняться общим правилам. Потом понемногу приняла факт, что никто не боится ее нарочито громкого голоса и сведений о том, что у нее биполярное расстройство и что она себя иногда не контролирует. Рассказала о себе. Выросла, можно сказать, в беде. Мать с детства инвалид по зрению, отца она не знала, в двухкомнатной квартире жил еще дядя, мамин брат, тоже слепой от рождения, и дедушка, единственный человек, который ее жалел и к которому она относилась с нежностью. Она всегда была глазами матери и дяди, с малых лет обслуживала их обоих, не получая взамен никакой любви, так необходимой ребенку. Мать и ее брат были заводчиками французских бульдогов, в квартире было постоянно шумно, грязно, с собаками нужно было гулять, кормить их, убирать за ними. В шестнадцать лет она взбунтовалась, не вывела собак на прогулку — и мать просто выгнала ее из дому. Сначала были взрослые мужчины, вино, сигареты. Чуть позже, к 18-ти, появился молодой человек, которого она полюбила и думала, что кончились ее скитания. Поженились, родился мальчик. Муж начал пить, подымать на нее руку, она сбежала. А сына оставила родителям мужа, некуда же было его забрать. Стала выпивать, сына навещала редко, через год примерно ее лишили родительских прав. Бывшая свекровь приучила мальчика называть ее мамой. Карина рассказывала об этом и заплакала… И тут мы увидели не грубиянку и матерщинницу, а несчастную молодую женщину, которой некому даже рассказать о своей беде. Нашлись слова, которыми мы успокоили Карину… И да, после этого разговора мы не слышали ни одного матерного слова. Карина перестала повышать голос, начала строить планы, как она выйдет, на работу устроится, будет пробовать вернуть сына. А пить — пить она не очень-то и любит, так, чтобы немного забыть о своих неприятностях…

Света, 52 года, «королева заправки и гаражей», пьяница, но страстная любительница книг. Причем не важна тема, читает всё подряд. Научилась прятать в камере свои книги — в мусорном ведре в туалете, предварительно замотав в пакет и накрыв тряпкой для мытья пола. Света живет в заброшенной сторожке в гаражном кооперативе, подрабатывает на заправке рядом, убирает мусор на улице, иногда моет полы и туалет в помещении, когда смена заправщиков мужская. Они ей немного платят. А еще она поддерживает порядок, гоняет бомжей, как сама говорит. Света ростом с 12-летнюю девочку и весит килограммов 40, но очень боевая, бесстрашная и с очень громким тонким голоском. Когда-то окончила медучилище, работала, семья у нее была. Муж был из Баку, в один прекрасный день собрался и умотал на родину. Света осталась одна с дочерью трех лет, помочь некому, родителей уже не было. Но старалась, как могла, дочь баловала, всё для нее, замуж не выходила. А дочь выросла и маме сказала: езжай в деревню, в бабкин заброшенный дом, я замуж выхожу, а квартира у нас маленькая. И Света ушла. Просто на улицу. Потом прибилась к рабочим, которые гаражи строили, так и осталась там. К книгам пристрастилась, когда подрабатывала сортировщицей на мусорной свалке, там книг много. Там целая жизнь, можно найти и одежду хорошую, и обувь, и конфеты в коробке нераспечатанные, и даже золотой браслет! Так с восторгом рассказывала Света. А еще там работает «хозяин», который на работы берет, и если ему отдавать часть ценного найденного, то он разрешает после работы помыться в душе в его павильоне. Поэтому Света всегда делится, а девочки помоложе просто с ним спят за душ… Света выходила — сказала мне: «Вот приедешь ко мне в гаражи, я тебе столько книжек хороших дам! Увидишь, сколько у меня их много, а я же вижу, ты тоже читать любишь! И вообще, я тебе подарок сделаю, за то, что от Каринки меня защищала». Добрая душа Света, но с Кариной они не подошли друг другу, ругались всё время, как-то из-за их ругани нам в камеру и вылили ведро воды с хлоркой, чтобы вели себя потише…

Татьяна, 45 лет, мужененавистница, бывшая спортсменка, запойная. Очень общительная: пришла — захватила аудиторию своим рассказом, как она из-за одного придурка здесь оказалась, а до этого, месяц назад, тоже из-за другого придурка здесь побывала, а два месяца назад… Но потом успокоилась, перестала суетиться и стала просто спокойно разговаривать. Семьи нет, одна, детей Бог не дал, в юности спортом занималась, потом травма… Нигде не училась, работать пошла на стройку, там свои нравы: выпивка, ругань, опять выпивка. Втянулась. Так и живет: поработала, пропила — на сутки. Вышла — опять на работу. Но слово за слово оказалось, что, когда не пьет, ходит в детскую областную больницу гулять с детками — отказниками и детдомовскими. Они же там, бедненькие, лежат, болеют, а кто ж с ними на улице погуляет, их же одеть надо, выйти с ними, на улице на руках поносить, если маленький, а если ходит, то за ручку, да на все вопросы ответить, да про всё рассказать, и сказочку и песенку спеть, нянечкам же некогда, а так детки выздоравливают быстрей… Кто говорить умеет, называют «мама Таня»…  И вот сидим мы все, слезы глотаем, она отворачивается, чтоб не видели, что она тоже плачет. Сама вроде как не очень счастливая, а сколько доброты в ней, любви нерастраченной… Храни ее Господь.

Анна, 40 лет, выглядит на 70. Совершенно ничего не соображает, медленно говорит, лицо красное, глаза лихорадочно блестят, одета очень плохо, на голове шапка, под шапкой кишат вши… И запах непередаваемый. Думаем, что делать: она пришла вечером, уснуть с таким запахом в камере будет невозможно. Деликатно просим помыться, постирать носки и нижнее белье. Нижнего белья нет. Делимся своим запасным. Снимает джинсы, помогаем постирать, носки снимать не хочет… Уговариваем, снимает. Шок. Пятки и пальцы обеих ног гниют!!! Кожа синяя, гной, жуткое зрелище. Теперь понятно, почему она так себя странно ведет. Ей очень больно. Скорее всего, у нее уже шок болевой. И что делать с этим дальше — непонятно. Понятно только, что ее сюда привели, чтобы нас наказать. Но как же можно больного человека, даже если он нетрезв, вместо больницы — в камеру, только чтобы этим политическим насолить!

Утром говорю: «Аня, ты должна выйти из камеры на проверку без носков, пускай они увидят увидеть твои раны». Нет, она надела носки и промолчала, боялась, потому что вчера били пьяную… Когда мы стали говорить, что ее нужно положить в больницу, ей совсем плохо, нам ответили: «Не ваше дело! Что, невкусно пахнет? Потерпите!» А ей и жить, может, недолго осталось…

Вот такие судьбы. И это только часть, которую я увидела за четырнадцать суток, прожитых мной рядом с этими несчастными женщинами, которых топчет система наказаний в нашей Беларуси. И так хочется верить, что это изменится, что снова будут работать организации — общественные, благотворительные, которые будут помогать женщинам в беде, помогать им справиться с бедой, с собой, со своими пристрастиями, обстоятельствами, слабостями. Женщины ведь быстрее втягиваются в алкоголь, наркотики, и выйти им из этой зависимости сложнее. А если еще нет помощи никакой, а только равнодушие…

Пусть в нашей Новой Беларуси найдутся силы и средства, а главное — люди, готовые просто добротой и любовью лечить их, наших женщин в беде… Я как могла помогала бы им.

Обращаюсь к вам так, потому что мне уже 60, а еще потому, что с августа по октябрь 2020 года мы с вами, возможно, шли рядом в какой-нибудь колонне по улицам наших городов, жили одними мечтами и надеялись, что вот-вот наша родная Беларусь станет свободной и счастливой.

Я хочу рассказать вам о моем последнем опыте пребывания на известной нам улице Окрестина, в ЦИПе. Думаю, что об этом вы должны знать, если вдруг соберетесь поехать в Беларусь навестить родных, или сделать паспорт, или еще зачем-то, надеясь, что ваш приезд не будет иметь никаких последствий. Если вы выходили на митинги протеста, подписывались за разных кандидатов перед выборами, донатили в любые фонды, связанные с протестным движением, репостили антивоенные лозунги и так далее, вы запросто можете попасть в это ужасное место.

Коротко о том, как я попала туда снова в ноябре 2023 года.

Меня вызвали в КГБ за донаты в помощь пострадавшим во время протестов в августе 2020 года на «экстремистскую» организацию BYSOL. Донат, который они мне предъявили, составлял 20 долларов и был неосторожно переведен прямо с моей карты. Я, радуясь, что они ничего больше от меня не хотят, примерно через пару часов беседы согласилась перевести 500 долларов на счет, который мне предоставили, наивно думая, что меня отпустят.

Но мне сказали, что я не очень благонадежная гражданка, так как привлекалась в 2020 году к административной ответственности за участие в протестах (была задержана на марше пенсионеров) и отбывала наказание (15 суток). Так что они должны посмотреть мой телефон…

Сотрудник, сходив с моим телефоном в другой кабинет, вернулся и показал мне множество фотографий, в том числе одну, где я была на митинге и на проезжей части. Для меня это был шок, потому что с телефона всё было удалено по всем существующим методичкам еще в 2020 году после первого ареста.

То есть, чтобы вы понимали: они умеют это делать.

Дальше коротко. РОВД Центрального района. Следователь, который очень умело строил из себя почти сочувствующего мне человека, пока я не попросила телефон и после звонка мужу попыталась смс-кой предупредить людей, которые были со мной на этом фото. После этого я услышала в свой адрес поток отборного мата и угроз. Меня быстро проводили в помещение без окон, с цементным заблеванным и покрытым слоем грязи и мочи полом, предварительно забрав обувь и верхнюю одежду. Было очень холодно. Сидеть было невозможно. Цементная скамья была настолько узкой, что приходилось просто опираться на ноги. И еще было очень страшно, потому что я поняла: там, за дверью, — люди, которые совершенно искренне желают мне зла.

Только молитва «Богородице Дево, радуйся» помогала мне держаться. Помню, что читала и считала, сколько раз. На 500 перестала считать…

Когда я попросилась в туалет, мне сказали: «Давай, тетка, решай вопрос сама». Но потом всё же повели. Очень веселились по дороге. Скоро я поняла причину их веселья — туалет был таким грязным и вонючим, что перехватывало дыхание.

И вот меня выводят во двор, чтобы везти на Окрестина, где я должна буду ждать суда за мое преступление. Предварительно надевают на меня наручники. Предупреждают: если я буду дергаться, наручники от движения будут впиваться в руки.

ИВС. На моей сопроводительной бумаге стоит надпись «Контрольный». Это знак для принимающей стороны, что я особо опасный политический преступник.

Женщина-охранница сказала раздеться полностью, присесть 10 раз. Дверь не закрыта.

Забрали куртку, шарф, верхнюю кофту. Не разрешили взять очки и вытащили из кармана маленький бумажный образ Спасителя. «Не положено».

Очень холодно. Камера двухместная, нас 12. Вчера в камере травили клопов. Стены и пол в белом налете отравляющего средства. Клопы спокойно выползают из своих укрытий и кусают всех, кто спит на полу. А мы все на полу, потому что спать на узких металлических пластинах, из которых состоит шконка, без матраца или хотя бы верхней одежды невозможно.

В камере в основном наши. Мы легли под шконку вчетвером, прижались друг к другу, немного согрелись и смогли поспать пару часов.

Особенно ярко я запомнила Ольгу, скрипачку одного из основных оркестров страны, тонкую интеллигентную женщину, которая сидела 15 суток за нарушение режима домашней химии. Она была осуждена по чужому фото. Просто попала в камеру чужого телефона.

Обратите внимание на этот факт, девочки: вы могли даже не делать снимки сами! Вы могли быть просто рядом с тем, кто фотографировал себя!

Через два дня — суд по сценарию, отработанному с 2020 года. Свидетель Иванов Иван Иванович. Приговор — 14 суток за мелкое хулиганство. Оказывается, я хватала милиционера за одежду и за руки, выбила у него из рук видеокамеру, поэтому и нет видео моего хулиганского поведения при задержании…

Камера для политических в ЦИП. Опять двухместная, примерно 3х4 м. Две шконки, без матрацев, без теплых вещей. Нас от 10 до 12 человек. При этом 4-5 женщин, мягко говоря, не соблюдают никакую гигиену. Со вшами, в грязной, плохо пахнущей одежде. Когда мы объясняли им правила, по которым им придется жить, помогали отмыться, делились носками, бельем — то есть как могли помогали им вспомнить, что они женщины, — их уводили, а к нам приводили новых…

Иногда было трудно им объяснить, что мы должны поддерживать какой-то порядок. Не пробовать курить, не скандалить, не оскорблять других. Ведь они попали в камеру, где накажут даже за громкий разговор. В обычных камерах, к которым многие из них уже привыкли, не было так жестко.

Как-то две наши сокамерницы повздорили на почве обсуждения своих прошлых «суток», где обе работали на мусорной свалке. Получилось очень громко — и вот открывается дверь и к нам летит ведро с очень концентрированным хлорным раствором. На пол, на лица, на одежду…

Оставалось 20 минут до отбоя, нужно было всё вытереть. Спать-то на полу. Из тряпок только личная одежда. Хлорная вонь не выветривается. «Кормушку» на двери плотненько закрыли. Но мы умудрились выжить.

И еще. Ночью каждые два часа подъем — перекличка. Действительно, вдруг кто-то из нас смог просочиться наружу через щель в оконной раме? И свет ночью, яркий свет…

На утренней проверке тебя обыскивают, ощупывают. На любые просьбы один ответ: «Перебьешься, не положено». Если слишком настойчиво попросить туалетной бумаги, то могут не дать лекарства, которые многим жизненно необходимы.

Девочки, а знаете, как можно почистить зубы таблеткой угля? И это — если повезет и ее дадут.

А помыть густые волосы хозяйственным мылом и потом без расчески их разобрать?

Да и женскую гигиену поддерживать из видавшей виды пластиковой бутылки над туалетом, чтобы не залить всё вокруг…

Еще долго сохранялась привычка включать воду, когда заходишь в туалет. Это чтобы немного приглушить свои звуки для ушей 11 человек, которые тут же, за невысокой дверью.

В последний вечер к нам в камеру привели двух женщин. У одной из них были синие гниющие пальцы на обеих ногах. Она плохо ориентировалась в пространстве, думаю, от боли и мучений. А у второй кроме обычных вшей были и бельевые, которые начали расползаться от нее по всей камере…

Я не стала ложиться на пол, простояла всю ночь, опираясь на стол. Думала, если отпустят — как я принесу домой такой подарок?

Когда я зашла в камеру, увидела закрепленную на стекло окна маленькую бумажную иконку со Спасителем. Кто-то всё-таки пронес… Стало легче на душе, что Он меня не оставил.

Утром тихонько молилась. Все девочки старались не мешать, не разговаривать громко. Потом я учила их молитвам. Многие запомнили и по утрам тихонько повторяли.

Это очень вдохновляло и объединяло. И здесь не было различий в статусах, образовании и образе жизни. Каждая из нас просила у Господа для себя и для всех. И благодарила Его за себя и за всех.

Мы старались быть вместе здесь, где нас одинаково унижали, оскорбляли и старались вызвать у нас негатив по отношению друг к другу. Мы делились едой с теми, кто был голоден. Отдавали свои таблетки тем, кому было хуже.

И, видя, что мы не сломаны, наши «охранники» выходили из себя и придумывали очередную гнусность. Не отдавали передачи. Не давали туалетную бумагу и гигиенические прокладки. При утреннем досмотре разбрасывали по полу вещи. Выбрасывали в мусорку таблетки. Орали и всеми способами старались унизить.

Когда меня выпускали, я уже знала, что на меня будет заведено уголовное дело по статье 342. Поэтому ждать нового ареста не стала, уехала из страны. Дело завели через три дня после моего отъезда.

Теперь я беглая, в розыске, под статьей… Но я на свободе. И благодарю Бога за это чудо.

Обращаюсь еще раз к вам, мои родные беларуски. Не нужно рисковать своей свободой. Не нужно надеяться, что повезет, что телефон почищен, и не вызывали ни разу, и надо домой. Даже если очень-очень надо.

Берегите себя.

Беларусь будет свободной.

Хочу рассказать о недавних событиях, случившихся с моей подругой. То, что ей пришлось пройти, сотни людей в нашей стране проходят прямо сейчас. И их имена останутся в неизвестности.

Это история о том, как человек получает смертельный диагноз, а затем, даже будучи верующим и давно воцерковленным, остается один. Не работает должным образом ни медицинская помощь, ни социальная, ни духовная. Всё это приходит не от систем, а от конкретных неравнодушных людей, порой даже незнакомых.

С моей недавно ушедшей подругой мы познакомились в Свято-Елисаветинском монастыре (СЕМ), где обе трудились. Близко общаться стали уже после ухода из монастыря.

После долгих лет работы в СЕМ моя подруга — назовем ее Мария — поехала в Россию, в другой монастырь, где заболела онкологией и вынуждена была вернуться в Беларусь.

Надо сказать, что Свято-Елисаветинский монастырь никогда не интересуется судьбой своих сотрудников. Даже тех, кто целую жизнь положил на служение в этой организации. Более того, если узнают, что человек болен, стараются избавиться от него, как от балласта.

На самом деле это присуще как самим церковным структурам, как РПЦ и БПЦ, так и в целом нашим странам: России и Беларуси. Ценность человеческой жизни ценностью, к сожалению, так и не стала. Человек — всего лишь ресурс. Пока он жив, здоров, его будут использовать. Как только становится немощным, его стараются не замечать и быстрее списать.

Вот почему для меня само социальное служение БПЦ и СЕМ напоминает «потёмкинские деревни» (есть такой фразеологизм, который используется для описания ложного впечатления видимого, показного благополучия, скрывающего истинное положение). Оно как бы есть на бумаге и в виде красивых картинок для спонсоров. А в реальности его нет.

Будучи в России, Мария увидела такое же чудовищное отношение внутри церковной среды, как и в Беларуси. Мне кажется, все ее проблемы вообще начались после воцерковления и погружения в наше современное православие. Если бы можно было отмотать время назад, я бы взяла ее за руку и отвела к хорошему психологу. Наверное, так многого можно было бы избежать. Особенно сегодняшней токсичной православной среды, в которой нет жизни — только смерть, грех, стыд и вина. И на этих темах ловко можно годами манипулировать травмированными людьми.

Мария была человеком невероятной внутренней и внешней красоты. Умная, глубокая, очень открытая… У нее действительно была душа монахини, но, несмотря на такое количество монастырей и храмов, этой чистой, светлой душе не нашлось места.

Когда у нее обнаружили рак, большинство православных «сестер во Христе» стали писать, за какие «грехи» она заболела. А близкая невоцерковленная подруга откачивала Машу после каждой химии, кормила с ложечки и была рядом 24/7. Совершенно посторонние люди помогали продуктами, вещами, ездили по больницам.

Для меня самое страшное в современном православии — это измененное сознание людей. От христианства остались только символы, а содержание кошмарно извращено. Где нужно просто подать стакан воды, сутками читают акафисты.

Когда после длительного лечения стало ясно, что болезнь сильно прогрессирует и невозможно ее остановить, «добрые» православные люди вместо конкретных действий ежедневно присылали умирающему человеку сообщения, как правильно исповедоваться и причащаться перед смертью. А в это время мы не могли попасть с Машей в хоспис…

Последствия 2020 года, после которого чистят «неугодных» до сих пор, дают о себе знать каждый день во всех сферах. Медицина не исключение. Простить подпись за Тихановскую не могут даже санитаркам. Что уж говорить о компетенциях оставшихся лояльных врачей?

Хотя, думаю, не зря Беларусь называют страной партизан. Вспоминается «Собачье сердце», как Шариков говорит: «Душили-душили…» Так и тут: чистили-чистили, а люди всё понимают, со многим не согласны, хоть и молчат.

В одной из больниц Мария лежала с родственницей чиновника, и я думала: надо же, какая ирония судьбы. Вот такие чиновники избавляются от высокопрофессиональных неугодных специалистов, сажая в тюрьмы и вынуждая уехать из страны. Но их близкие тоже болеют, и лечат их лояльные двоечники.

У меня пожилые родители, часто болеющие, поэтому сама медицинская система, как она устроена, мне понятна давно. Но было предположение, что к онкологическим пациентам всё же должно быть другое отношение. А оказалось, что оно еще хуже, потому что их списывают в самом начале. Я не знаю, какое нужно иметь здоровье, чтобы его хватило на квест, который проходят онкобольные в нашей стране. Не счесть кругов ада — от постановки диагноза до направления в хоспис, когда уже помочь невозможно.

Вот здесь и должно, на мой взгляд, начинаться социальное служение церкви. Даже имея родственников, человек может остаться в растерянности и беспомощности. Нужны физически здоровые люди с устойчивой психикой рядом. Чтобы адекватно реагировать и сопровождать человека в этом тяжелом испытании. Не может человек после химиотерапии ездить оформлять инвалидность или сам себя определять в хоспис. Я уже не говорю о ежедневных бытовых вопросах, которые тоже нужно решать.

Лечение может длиться месяцами и годами. И бывает, что не приносит желаемый результат. Единственное, на что может рассчитывать сейчас человек в неизлечимом состоянии, это хоспис. Но попасть туда — еще то приключение. Многие просто не дожидаются своей очереди и умирают дома: в боли, страхе и одиночестве. Казалось бы, и тут нужны сёстры милосердия, но их нет…

Если всё-таки повезло и человек дождался своего места в хосписе — и здесь он может ожидать смерть в полном одиночестве, страхе. Вопрос не в персонале, они могут очень хорошо исполнять свои обязанности. Надо сказать, приходят и священники, и волонтеры от БПЦ, но этого недостаточно.

Возможно, это самый экзистенциальный период в жизни человека — осознавать, что жизнь заканчивается. Хорошо, если есть близкие, родные, да и просто неравнодушные люди. А если никого нет? Да, есть психолог, с которым можно поговорить, но всё ли можно рассказать психологу, священнику, волонтеру?

Я очень почувствовала нехватку сопровождающих людей в этом переходе из жизни в смерть. Есть такое понятие — доулы смерти. И это должны быть точно не случайные люди, а реально хорошо подготовленные, высокооплачиваемые профессионалы. По большому счету, это и есть одна из функций сестричеств. Но сёстры СЕМ в это время стоят по всему Минску на точках, продают иконки, свечи и собирают деньги на войну…

Еще в период до хосписа мы пытались найти временную сиделку, чтобы она могла иногда подменять нас дома. Мы обратились на одну из точек СЕМ с вопросом: есть ли такая услуга, сколько она будет стоить и что в себя включает. При монастыре несколько лет назад была создана патронажная служба как раз для таких ситуаций.

Нам озвучили цену в 17 рублей/час, куда входит чтение акафиста и помазывание маслом. По медицинскому уходу толком ничего не предложили. И тут я подумала: слава Богу, что их служение — это бутафория! Представляете, вы отдаете всю свою зарплату, оставляете близкого человека, надеясь на адекватную помощь в ваше отсутствие, а там вместо того, чтобы поменять памперс и дать вовремя лекарства, какая-то странная тетя в белом облачении читает акафист и мажет маслом!

И самое ужасное для меня — что настоящее положение дел в медицинской помощи, социальном и духовном служении никого не интересует, пока сам с этим не столкнешься. И поделиться этой историей можно только с «Христианской визией».

Я не представляю, как какой-то епископ, включая митрополита Вениамина, будет реально разбиться с СЕМ, с их ложью и манипуляциями. Больше, чем эта организация, чувства верующих не оскорбляет никто. Я даже не знаю, что еще должно случиться, чтобы у людей открылись глаза на эту структуру, если война для многих не стала триггером.

Они собирают по всему миру средства на социальное служение, которого нет. Да этих денег хватило бы, чтобы рядом с каждым больным в нашей стране был реально подготовленный человек с отличными медицинскими знаниями, навыками, плюс способный оказывать здоровую духовную помощь!

Когда-нибудь этот огромный пузырь под названием СЕМ лопнет, и люди просто ужаснутся его содержанию. А пока я вижу, что в нашей стране партизан, несмотря ни на что, есть невероятные люди с огромными, чистыми сердцами, которые всё понимают и каждый день делают этот мир светлее. И абсолютно не важно, кто это — верующий или атеист. Спасибо вам всем, где бы вы ни находились, за вашу любовь, милосердие и лучи света. Это «вычистить» невозможно, сим и победим.